С каждым годом рядом с нами все меньше тех, кто знает о событиях Великой Отечественной не из учебников, а лично стал их свидетелем. С каждым годом такие непарадные, неофициальные рассказы все ценнее для нас. Благодарим Таисию Павловну Ершову за предоставленную рукопись.
В оккупации
Я родилась 16 августа 1936 года в деревне Троице Новгородского района в семье сельских тружеников Павла Осиповича и Ирины Николаевны Пантелеевых. Кроме меня в семье было еще трое детей: старший брат Сергей и младшие — Нина и Борис.
Я помню, как папу провожали на финскую войну, откуда он возвратился живой и здоровый.
Когда началась Великая Отечественная, папу на второй день призвали в армию сапером. Вскоре мы узнали, что его в 1941 году ранили в правую руку, и он лишился ее по самое плечо. Больше мы о нем ничего не знали до 1947-го.
В августе 1941 года мне исполнилось пять лет, и я помню, как в нашу избу вошли несколько немцев. Деревня находилась в шести километрах по прямой через озеро Ильмень от Великого Новгорода. Немцы заняли наш дом. Переднюю его часть приспособили под склад. Там постоянно была охрана, нам под угрозой смерти не разрешалось смотреть, когда и что разгружают. Немцы устроились в комнате, нас выселили в коридор.
Зимой 1941-го морозы стояли до -40. Несмотря на то, что в доме были две печи, фашисты установили еще и буржуйку. Трубу от нее вывели в потолок и целый день топили. На дрова шли вырубленные в нашем саду яблони, вишни, сливы и даже кусты. Ночью я долго не могла заснуть — боялась, что начнется пожар. Спали всегда в одежде.
Деревня постоянно подвергалась обстрелам: наши войска находились на другом берегу реки Волхов. Во время обстрелов наша семья убегала в дальние деревни, чтобы переждать. Иногда, если обстрел сразу становился интенсивным, приходилось прятаться в погребе или в вырытом рядом с домом бункере. Один раз, когда мы прятались под домом, в этот бункер попал снаряд, разрушив его.
От этих обстрелов пострадали многие жители деревни.
Все жили в постоянном страхе, и так продолжалось около двух лет.
Маму чуть не расстреляли сторонники изменившего Родине генерала Власова, но за нее заступился староста деревни, назначенный немцами.
Несколько раз наши солдаты пытались освободить деревню, но неудачно. Я помню, как зимой в очередной раз лыжники в белых маскхалатах перешли через замерзшее озеро Ильмень, но немцы встретили их пулеметным огнем, 18 человек были убиты. Утром мама рассказала нам, что наши молоденькие бойцы лежат на кряжу — высоком берегу реки. Мы с братом тайком от матери бегали на них посмотреть.
В деревне был вырыт ров, куда складывали убитых во время обстрелов жителей. Туда же положили погибших бойцов, немного присыпав землей. Много лет спустя, уже живя в Череповце, я узнала, что этих солдат перезахоронили в Великом Новгороде с воинскими почестями.
В плену
В сентябре 1943 года нашу семью и многих других жителей деревни погрузили на подводы и повезли на станцию в Новгород. Советские войска стали освобождать населенные пункты, и фашисты угоняли людей целыми семьями: кого в Германию, кого в Прибалтику.
Мама на нас надела всю одежду, которая нашлась в доме, хотя на улице было очень тепло. Особенно возмущался Сергей.
Всех погрузили в вагоны, где раньше перевозили скот. Люди сидели или лежали прямо на полу. Ехали с вооруженной охраной. По дороге иногда останавливались, пропуская другие поезда или чтобы набрать воды. За водой из каждого вагона выпускали по несколько человек.
В начале декабря 1943 года на какой-то станции нас высадили. Наша семья оказалась в углу сарая без крыши — в сугробе. Здесь и пригодилась одежда, которую мама надела на нас во время отъезда из деревни в сентябре. Другие семьи с детьми находились в таких же условиях. Во время поездки нас никто не кормил, а немногие взятые с собой продукты — сухари да тыквенные семечки — давно были съедены. Поэтому все мы очень хотели есть. Ночью несколько женщин обнаружили поле с неубранной свеклой. Ее собрали, развели костер, сварили, накормили детей.
Постепенно за всеми обитателями приезжали местные богачи и увозили к себе на работу. В первую очередь тех, у кого было меньше детей. А у мамы нас было четверо. Через неделю настала и наша очередь. За нами приехал старик, посадил всех в сани, и мы поехали. Всю дорогу старик повторял, что как от работников от нас мало толку.
Утром мы узнали, что находимся в Латвии. Нас поселили в постройку с земляным полом и разрушенной печкой.
Мама ухитрилась сделать какие-то полати, на которых мы спали прямо в одежде. Мышей в этой постройке было видимо-невидимо, но мы их не боялись, просто ловили за хвост и убивали.
Маму определили на работу: доить хозяйских коров, ухаживать за ними, помогать по хозяйству. Она иногда украдкой приносила нам что-то из еды.
Когда начали выгонять скотину на пастбища, Сергея отправили пасти коров. На день ему выделяли стакан молока, картофелину, кусок хлеба и яйцо. Я пасла овец и свиней, а Нина, которой было четыре года, приглядывала за цыплятами. Нам с сестрой за работу ничего не давали. Постоянно очень хотелось есть. Мы с Ниной по вечерам часто ходили просить милостыню. Кто-то натравливал на нас собак, а кто-то давал кусок хлеба или сухарик.
Однажды мама в поле обнаружила выброшенную картошку, облитую керосином. Мы вымачивали ее в воде, варили и ели, хотя запах керосина не исчезал.
Нас от голодной смерти спасла женщина из соседнего хутора — раз в неделю привозила к себе ночью и кормила. С собой ничего не давала, боялась, что мы проговоримся. Она очень рисковала, а поступала так, потому что две ее дочери в 1940 году уехали учиться — одна в Москву, другая — в Ленинград, и потом не смогли вернуться домой. Мать об их судьбе ничего не знала и надеялась, что и им кто-то поможет.
Сын хозяев, офицер, служил у немцев. Он часто навещал родителей, и тогда маму обязывали готовить еду и прислуживать за столом.
Однажды старший брат нашел где-то старое ружье, а кто-то донес, что он якобы помогает партизанам. Ему пришлось прятаться несколько дней в лесу, пока не сменилась немецкая часть.
По мере того как наша армия одерживала одну победу за другой, менялось и отношение хозяев к нам. Нас перевели в другие помещения — с полами и кроватями. Иногда маме стали давать для нас еду, оставшуюся после обеда и ужина хозяев.
Снова дома
Домой мы вернулись в начале 1946 года. Нас так же везли в телячьих вагонах, но без охраны.
Наш дом фашисты сожгли при отступлении. Нам пришлось занять соседний, от которого остались две стены и крыша. Другие стены были разрушены снарядом. Мама чем могла закрыла дыры.
В конце зимы вернулась хозяйка этого домишки с дочерью и стала нас выгонять на улицу. Но все же мама сумела уговорить ее, и мы всемером стали там жить. Спали на полу, на соломе. Иногда нас пускали на печь погреться.
А вшей было ужас просто! Одежда у нас вся истрепалась, а новую купить негде и не на что. Осенью 1946 года, в 10 лет, я пошла в первый класс. Четыре класса занимались в одной комнате деревенской избы. Большинство домов были разрушены или сожжены. Уроки готовила поздно вечером, когда освободится стол. Училась я хорошо, без троек.
От голода спасала река Волхов, на которой стояла деревня. Мама показала мне, как сплести небольшой невод, достала ниток. Мы с братом стали ловить рыбу. Ни хлеба, ни картошки, ни соли, всегда только рыба: утром, в обед и вечером.
По реке часто проплывали бревна. Мы с братом вытаскивали их на берег, помечали, чтобы другие не утащили. Там они сохли, а потом мы тащили их к месту, где раньше стоял наш дом. Постепенно набралось достаточно бревен для строительства. Когда были возведены четыре стены, но ни потолка, ни пола, ни крыши, мы перебрались туда. В доме, где раньше жили, однажды рухнул потолок. Хорошо, что летом, но от дождя укрыться стало негде.
Вскоре от чахотки умер младший брат Борис. Мама из своей последней хорошей вещи — шелкового шарфа — руками сшила ему рубашку, в которой его похоронили.
Потом я заболела малярией. Как лекарство использовали одну хину. Меня ждала участь младшего брата. Не знаю, каким чудом я выжила. Видимо, родилась под счастливой звездой.
Во время моей болезни вернулся папа. Мамы дома не было. Папа угостил меня булочкой, а я не могла ее съесть: от хины для меня все было горьким.
Папа в 1941-м целый год пролежал в госпиталях на излечении от контузии. Но когда вышел, Троица была под немцами. Он не мог приехать и жил в местах, уже освобожденных от фашистов. Несмотря на отсутствие правой руки, папа чинил сапоги, клал печи, строил лодки. Поэтому за то время, пока жил вне дома, он заработал денег. Узнав, что Новгород и окрестные деревни освободили, собрался домой. Папа был заядлым курильщиком и впрок накупил себе махорки. Кто-то увидел, что у него много денег и табака, и донес, что он спекулянт. Его арестовали, судили и дали пять лет тюрьмы, но через три года освободили, так как он инвалид войны, имел награду. Такое было время: ни за что, просто по кляузе могли посадить.
Особенно мне запомнился 1947 год, очень голодный. Даже траву кругом всю поели. Не брезговали и гнилой картошкой, которую на полях клевали вороны. Из нее пекли лепешки, добавляя крапиву, клевер, сныть, если удавалось где-то нарвать.
Пионерский галстук
Так как я хорошо училась, маме не раз предлагали отправить меня в пионерлагерь, но отсутствие более-менее приличной одежды не позволяло. И все-таки один раз я ездила на пионерский слет в Новгород. Одежду собирали всей деревней: кто-то одолжил кофточку, кто-то юбку. Не нашли только пионерский галстук — не было ни у кого. Ехали в открытом кузове на машине. По дороге на голове одной из работавших в поле женщин я заметила красный платок. Учительница, сопровождавшая нас, попросила водителя остановиться, поговорила с этой женщиной, и та согласилась на время платок отдать. Но он был грязный, и учительнице пришлось его в канаве постирать и на ходу высушить. Этот платок и стал моим пионерским галстуком.
На слете пришлось строем идти по городу, который почти весь лежал в руинах. В чужой обуви, не по размеру, я сильно натерла ногу. Но все это было вознаграждено вкусным обедом: щи, пюре картофельное с котлетой, компот. Такого обеда я не ела несколько лет. Его я до сих пор помню.
На обратном пути платок был возвращен хозяйке.
Сергею, моему старшему брату, удалось закончить только четыре класса: не в чем было ходить в школу.
Чтобы сводить в баню, мама снимала с нас одежду, стирала, быстро сушила, мы мылись и снова это же надевали.
Когда пришел папа, стало легче. Он получал пенсию 32 рубля за потерю руки. Стали достраивать дом. Я с папой крыла крышу, постелили пол и сделали потолок.
В 1951 году у нас родился младший брат, которого в честь умершего родители назвали Борисом.
Взрослая жизнь
Окончив семь классов с похвальной грамотой, в 1953 году я поступила в Ленинградский торфяной техникум по специальности техник-механик-технолог. После войны все электростанции работали на торфе.
В 1957 году после четырех лет дружбы я вышла замуж за молодого человека, который учился в этом же техникуме.
По окончании учебы в том же году меня направили работать мастером на торфопредприятие в поселке Тесово-Нетыльском Новгородской области. В ноябре у нас с мужем родилась дочь Ирина.
В мае 1958 года в возрасте 44 лет умер папа. Дали о себе знать тяжелая контузия и непосильная работа. Чтобы я могла работать, к нам приехала свекровь с трехлетним сыном. Мы с мужем работали и учились в вечерней школе. В 1959 году поступили в Ленинградский институт холодильной промышленности: муж — на очное отделение, я — на заочное, так как у нас была маленькая дочь и кому-то из нас надо было работать.
Через некоторое время у меня обнаружилось тяжелое заболевание сердца. После пяти месяцев в больнице об институте пришлось забыть.
В 1961 году я приехала в Ленинград, чтобы быть рядом с мужем, устроилась в автотранспортное предприятие техником по учету транспорта. Затем перешла в «Автоспецтранс» — предприятие, которое занималось уборкой улиц Ленинграда — инженером по учету и техобслуживанию транспорта.
Жилье мы снимали.
Когда в 1964 году муж окончил институт, по направлению мы приехали в Череповец. Дочь в шесть лет пошла в первый класс. Училась всегда без троек. Я устроилась в кислородный цех металлургического завода техником по заказам, затем перешла в проектный отдел завода.
В 1968 году я родила сына Евгения.
В 1971-м перешла работать в «Металлургпрокатмонтаж-2» инженером группы подготовки производства, которая обеспечивала чертежами и материалами строительные площадки ЧерМК.
Трудовую деятельность я закончила в 1991 году ведущим специалистом.
След войны
Война оставила тяжелый след в нашей семье. На фронте погибли четыре брата моей мамы. Ее сестра во время войны была санитаркой, получила контузию, после прожила недолго. Брат моей свекрови, танкист, скончался от ранения в госпитале, похоронен на мемориале где-то под Ленинградом.
У меня не было детства, не было игрушек, пришлось рано начать работать. Я не люблю вспоминать войну. Какие-то эпизоды уже стерлись из памяти, а что-то помню, как будто это было вчера.
Работа с малых лет научила меня трудолюбию, долгое отсутствие элементарных бытовых условий — неприхотливости, а постоянное недоедание и голод в военные и первые послевоенные годы — бережному отношению к продуктам.
Сейчас из родительской семьи остались только я да Нина, которой уже 86. Она живет в Великом Новгороде. Братья давно похоронены на кладбище в родной деревне.
Сын работает адвокатом. Дочь умерла в 2018 году, муж — в 2020-м. Свекровь все время прожила с нами. Умерла в 2002 году в 88 лет.
Мне, видимо, уготована судьба доживать за всех. Но я не сижу на месте. Выступаю на мероприятиях в учебных заведениях. Вяжу носки для бойцов СВО, отправила уже более 120 пар. Посылала в Курск вещи для пострадавших от действий ВСУ.
Я имею удостоверение несовершеннолетнего узника фашистских концлагерей, награждена медалью «Ветеран труда» и юбилейными медалями к годовщинам Победы. В прошлом году мне присвоено звание «Почетный гражданин города Череповца» в честь 80-й годовщины Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».
Таисия Павловна Ершова
Фото из семейного архива семьи Ершовых
