В цехах «Чистого следа» по сортировке мусора среди тонн отходов рабочие находят не только вторсырье, но и предметы обихода, потерявшие ценность. Корреспондент сайта 35медиа побывала на линии, чтобы понять, умирает ли вещь после того, как мы отправили её в ведро.
Тяжелая математика отходов
В Череповце, как в любом городе, вопрос отходов стоит остро. Мы привыкли выбрасывать пакеты и думать, что мусор исчезает. Но он не исчезает. Он приезжает в огромный ангар компании «Чистый след», чтобы разделиться на то, что получит вторую жизнь, и то, что навсегда отправится на полигон — так называемые «хвосты».
Знакомство с цехом начинается не у ленты, а на въезде. Каждый мусоровоз, прежде чем высыпать содержимое, проходит строгий учет.
— Все мусоровозы первым делом заезжают взвешиваться, затем едут на разгрузку. После разгрузки выезжают тоже через весы, — объясняет заместитель директора по связям с общественностью компании «Чистый след» Наталья Ёрохова. — В обычные дни цех принимает 50–60 рейсов, но бывают рекорды. Зимой мы ежедневно принимаем около 220 тонн, летом до 260 тонн мусора. Мощность сортировочного комплекса — 100 тысяч тонн в год. Сюда стекаются отходы не только со всего Череповца, но и из района. Сетки и синие контейнеры для пластика, которые стоят во дворах, тоже приезжают именно сюда.
В ангаре удивляют две вещи: отсутствие привычного «мусорного» запаха (благодаря вентиляции) и холод. Внутри цеха температура почти как на улице. В морозы это становится главным испытанием для тех, кто работает у ленты.
Взгляд упирается в гору отходов в зоне разгрузки. Это приемный карман, где одновременно могут разгружаться шесть мусоровозов. Первый этап — предсортировочная зона. Здесь отходы попадают в приямок, затем поступают на ленту. Главная задача — разорвать пакеты и отобрать крупный мусор, который может повредить оборудование. Труд на этом этапе — самый физически тяжелый. Рабочие вручную вскрывают мешки.
Мы уточнили, безопасно ли находиться здесь без маски и какая форма предусмотрена у работников.
— Как такового резкого запаха нет. Рабочие в специальной форме и перчатках, — уточнила замдиректора «Чистого следа».
После предсортировки отходы отправляются в огромный барабанный грохот, похожий на центрифугу. Его задача — отсеять мелочь. Как рассказала Наталья Ерохова, мелкие фракции проваливаются вниз, другие идут дальше, под магнитный сепаратор. Магнит вытягивает все металлическое. Он работает настолько чувствительно, что выбирает мельчайшие детали.
И действительно, на ленте то и дело мелькают ключи — от квартир, от гаражей. Магнит их безжалостно выдергивает, и они отправляются в контейнер с металлом. А потом, если хозяин не найдется (такое бывает), — на переплавку. Далее — главная линия.
— Сортируемый мусор движется по ленте на высоте примерно трех метров. Вдоль нее, словно на балконе, расположены посты сортировщиков. У каждого своя задача. Первый пост отбирает ПЭТ-бутылки, второй — стекло, третий — твердый пластик, четвертый — алюминий. Фракции сбрасываются в мешки — биг-бэги, — рассказывает Наталья Ерохова. — В самом конце линии, перед сходом остатков в контейнер с «хвостами», стоят два контролера. Их задача — подстраховать коллег и выловить то ценное, что случайно пропустили выше.
Специалист пояснила, что примерно 60 % отходов отбирается на переработку, а 40 % отправляется на полигон.
— Популярный отход — бутылки и стекло, — рассказывают работники, перекрывая шум работающего пресса. — В праздничные дни и летом их особенно много.
Статистику по градусам здесь не ведут, но сезонность чувствуют хорошо. Летом — лимонад и воды, после новогодних каникул — много стекла. Бутылки приезжают сюда разными путями: из сеток, синих контейнеров, из общих баков. Их достают из общей массы на сортировочной ленте, но до состояния готового сырья им еще далеко.
Человеческий фактор
Лента движется, и ее содержимое напоминает нестройную серую массу. Работать руками в таких условиях очень тяжело, особенно зимой. Местные неохотно идут на такую работу. Зарплата, стартующая от 70 тысяч рублей, не компенсирует для многих психологическую и физическую сложность процесса. Основная рабочая сила в цеху — мигранты из Узбекистана. Живут они в помещениях на базе предприятия. Текучка есть, но связана в основном с окончанием патентов. Отработав срок, многие уезжают, а потом возвращаются снова.
Мы спросили, попадаются ли ценные находки.
— Деньги, может, и находят в горшках с цветами, но никто не говорил, — звучит прагматичный ответ. — А в основном документы попадаются среди ценного. Паспорта часто выбрасывают или теряют.
С найденными документами здесь работают по-человечески. Их передают сотруднику, который через соцсети и организации ищет владельцев. Иногда выясняется, что документы выбросили потому, что человек умер.
Как готовят вторсырье к большой дороге
Из цеха сортировки перемещаемся в зону прессовки и складирования готовой продукции. Здесь пахнет иначе. Вместо кислого запаха отходов — сухая пыль пластика. Подходим к горе ПЭТ-тары. В руках у рабочего обычный нож.
— Прежде чем спрессовать бутылку, она проходит ручную перфорацию. Каждую ножом протыкают, чтобы выпустить воздух, — объясняет специалист. — Если этого не сделать, кипа получится рыхлой и неэффективной для транспортировки.
Результат выглядит внушительно. Четыре огромных биг-бэга рыхлых бутылок превращаются в один аккуратный куб, который можно грузить в фуру.
Идем вдоль рядов складирования. Здесь у каждой фракции свое место. Разноцветные кубы ПЭТ-бутылок, серая масса твердого пластика, плотные тюки спрессованного картона. Смотрится как склад готовой продукции. Единственное напоминание о происхождении — редкая этикетка.
В этом цехе встретили молодого работника Вахота, руки которого работают быстро и четко, но по-русски он нас не понимал. Узнали, что трудится здесь уже три года.
Мы спросили, куда это все дальше?
— Продается. «Чистый след» формирует транспортную партию и отправляет сырье переработчикам, — пояснила Наталья.
География показывает, насколько сложной остается система утилизации в России. Пластик едет в Москву. Своего завода по глубокой переработке в Череповце нет. Стекло, картон и металл тоже уходят в другие регионы. Логистика удорожает процесс, но другого выхода нет. Рынок вторсырья живет по своим законам. Если завтра московский завод закроется или снизит закупочные цены, череповецким бутылкам станет некуда ехать. Тогда даже идеально отсортированный пластик рискует отправиться в «хвосты» — на полигон. Пока баланс соблюдается.
Музей «Витрина времени»
После шума прессов и гула конвейера мы проходим в угол цеха, который кажется порталом в другое измерение. Среди индустриального пейзажа из биг-бэгов и металла вдруг возникают стеллажи. На них — не мусор, а вещи с историей. Патефоны соседствуют с советскими фотоаппаратами, старые чемоданы громоздятся друг на друга, а с полки сурово смотрит бюст Ленина, покрытый благородной патиной времени. Это не свалка, это именно музей: стихийный, живой, настоящий.
— Ничего себе, Ленин стальной, а рядом каски, — вырывается у меня.
— Это современный Ленин с горкома, а каски наши 1936–39 годов, — поправляет Владимир, хранитель этого уголка. — У меня нет цели заработать на этом денег. Коллекционирую для души и делюсь, чтобы вспомнить, как раньше жили.
Когда музей только начал складываться, встал вопрос: как его назвать? Провели конкурс среди подписчиков в соцсетях на самое интересное название. Выбрали «Витрину времени». А слоган для еженедельных постов придумала одна из участниц, и он прижился: «Рассказано не всё, встречаемся снова».
Спрашиваю, сколько лет этой коллекции. Ответ заставляет иначе посмотреть на каждый экспонат.
— Года три всего. То есть до этого всё пропадало, - говорит работник.
Представляю, сколько уникального уехало в пресс, спрессовалось в кипы и отправилось на полигон за те годы, что цех работал без музея. Сейчас система работает иначе. Появился заинтересованный человек — Владимир Применко, начальник смены.
— Начал я один, потом подтянулись другие. Даже из первого цеха приносят, — поделился сотрудник. — Сортировщики с разных участков, операторы, водители — все знают, что если попадется необычное, то не в пресс, а несут ко мне, в музей.
Среди экспонатов замечаю несколько икон. Спрашиваю, часто ли попадаются.
— Иконы не старинные, мы отдали их в церковь. Может, кто-то квартиру покупает, выкидывает.
История с иконами оказалась отдельной, очень теплой. Их находят нерусские сотрудники. Люди другой культуры и веры, работающие в тяжелых условиях, видят икону в мусоре и не проходят мимо. Они понимают, что для кого-то это святое. И передают дальше, чтобы вернуть туда, где ей место.
Я оглядываю полки. Здесь много часов. Настенные, наручные, с кукушкой, старые, почти новые.
— Часто выкидывают чемоданы и часы, — подтверждает Владимир.
Он берет в руки один из механизмов. Стрелки застыли, время остановилось.
Спрашиваю про самые маленькие находки. Это оказались монетки. Рядом замечаю совсем маленький самовар. На фоне обычных, увесистых, он выглядит игрушечным. Но главное не размер. Главное — что каждую такую вещь кто-то когда-то держал в руках, пользовался, берег, а потом выбросил.
На одной из полок лежит массивный, необычной формы ключ. Беру в руки — тяжелый, чугунный.
— Это ключ от чего? От города? — шучу я.
— Наверное, от часовни или от церкви, — отвечает Владимир. — Никаких цифр, никаких опознавательных знаков, только следы ржавчины.
Рядом с ключом — музыкальный инструмент. Это редкая гитара, как говорит Владимир, будто представляет не находку из мусора, а экспонат Лувра. Тут же — японский фотоаппарат 50-х годов.
— Китайцы и японцы, которые приезжали сюда, всё норовили приобрести «Зенит», — усмехается Владимир.
Он прикрутил к нему штатив, и теперь аппарат стоит как новенький.
В углу, почти на полу, стоит детская скрипка. Маленькая, трогательная, с потертым грифом. Скрипка явно старая. Не работы итальянских мастеров, а Московского завода, но своя история у нее есть. Какая-то девочка училась на ней играть. Может, выступала в школьном оркестре. А потом скрипка стала ненужной, переехала на антресоли, а оттуда — в мусорный бак.
Всплывает еще одна человеческая история. Однажды в офисе раздался звонок. С такого-то адреса дети по ошибке выбросили медицинский аппарат. На предприятии отнеслись к звонку серьезно. Сортировку не останавливали, но притормозили процесс, тщательно разбирали отходы. Оказалось, в диспетчерской видят, когда машина разгружается, и могут определить, где именно в кузове находится предмет. Эту середину трактором сдвинули, а дальше искали вручную — и нашли. Сам факт, что предприятие откликнулось, говорит о многом.
Спрашиваю, могут ли обычные горожане передать сюда свои старые вещи.
— Можно через группу «ВКонтакте» написать. Конечно, возьмем, — ответила Наталья. — Идея расширения музея витает в воздухе, но всё упирается в помещение.
Эпоха пластика и последний приют «хвостов»
Мы проследили путь бутылки от мусорного бака до пресса, заглянули в музей забытых вещей. Но всегда остается вопрос: что происходит с тем, что не отобрали? С теми самыми «хвостами», которые составляют 40 % от всего поступающего мусора? Где он, этот полигон?
«Чистый след» отвечает за сортировку, за отбор полезных фракций. Но полигон — это отдельная история, отдельный оператор. «Хвосты» уезжают с сортировочного комплекса и попадают в зону ответственности другой компании. Там, за воротами свалки, заканчивается путь всего, чему не нашлось применения. Картон, который слишком загрязнен, пластик, который не взяли переработчики, разбитое стекло — всё это ляжет в землю и будет ждать своего часа, который никогда не наступит.
Мы возвращаемся к глобальному. Стало ли мусора больше?
— Мусора примерно одинаково много. Раньше в СССР не было пластиковых мешков, и продукты заворачивали в газету, в кулечки. Тогда мусора, по сути, не было. А когда стала развиваться пластиковая индустрия — вот тогда стало много. И пакеты, и бутылки, и упаковка, — делится переживаниями замдиректора Наталья.
Это точное наблюдение. Музей Владимира — это музей эпохи, когда вещи служили долго, их чинили, передавали по наследству, хранили. Сейчас вещи часто одноразовые. И главный враг сортировки — даже не лень людей, а сама структура потребления.
Мы прощаемся, а Владимир остается среди своих сокровищ. Гитары, каски, Ленин, дипломат, ключ, который, может быть, открывал город, и скрипка, на которой кто-то учился играть, иконы, спасенные людьми другой веры, и часы, которые выбрасывают чаще всего. Когда-то всё это было нужно людям. Потом стало не нужно. Но здесь, в углу сортировочного цеха, эти вещи обрели второй дом. За каждой такой вещью — чья-то жизнь. И спасать их от забвения, наверное, не менее важно, чем спасать планету от пластика. Владимир делает и то, и другое.
Наталья Ёрохова рассказала, что иногда сюда на экскурсию приводят детей. Они узнают, как пахнет мусор, как тяжело работать руками, и видят этот удивительный музей в углу цеха.
— Новое поколение, которое вырастет, скорее всего, что-то поменяет в отношении к Земле. В Европе во многих странах уже 50 лет сортируют мусор. В России с 2019 года реформа началась. Если нас уже с вами не исправить, то детей можно, — надеется Наталья Ёрохова.
Мы выходим из цеха. За спиной остается музей, который никто не планировал создавать. Он просто случился — благодаря одному увлеченному человеку и десяткам его коллег, которые теперь не проходят мимо странных предметов на ленте.
Послесловие
Где-то на полке музея продолжает тикать остановленное время, а в цехе рабочие протыкают бутылки ножами, выпуская воздух. И дети, которые приходили сюда на экскурсию, видели, как пахнет мусор, как тяжело работать руками, и видели этот удивительный музей в углу цеха. Может быть, они запомнят. И когда-нибудь действительно научатся сортировать. И может быть, будут меньше выбрасывать. И сохранят что-то для своих детей. Не потому что надо, а потому что иначе нельзя.
Рассказано не всё, встречаемся снова…
Анастасия Тихова
Фото: Анастасия Ташева
Тяжелая математика отходов
В Череповце, как в любом городе, вопрос отходов стоит остро. Мы привыкли выбрасывать пакеты и думать, что мусор исчезает. Но он не исчезает. Он приезжает в огромный ангар компании «Чистый след», чтобы разделиться на то, что получит вторую жизнь, и то, что навсегда отправится на полигон — так называемые «хвосты».
Знакомство с цехом начинается не у ленты, а на въезде. Каждый мусоровоз, прежде чем высыпать содержимое, проходит строгий учет.
— Все мусоровозы первым делом заезжают взвешиваться, затем едут на разгрузку. После разгрузки выезжают тоже через весы, — объясняет заместитель директора по связям с общественностью компании «Чистый след» Наталья Ёрохова. — В обычные дни цех принимает 50–60 рейсов, но бывают рекорды. Зимой мы ежедневно принимаем около 220 тонн, летом до 260 тонн мусора. Мощность сортировочного комплекса — 100 тысяч тонн в год. Сюда стекаются отходы не только со всего Череповца, но и из района. Сетки и синие контейнеры для пластика, которые стоят во дворах, тоже приезжают именно сюда.
В ангаре удивляют две вещи: отсутствие привычного «мусорного» запаха (благодаря вентиляции) и холод. Внутри цеха температура почти как на улице. В морозы это становится главным испытанием для тех, кто работает у ленты.
Взгляд упирается в гору отходов в зоне разгрузки. Это приемный карман, где одновременно могут разгружаться шесть мусоровозов. Первый этап — предсортировочная зона. Здесь отходы попадают в приямок, затем поступают на ленту. Главная задача — разорвать пакеты и отобрать крупный мусор, который может повредить оборудование. Труд на этом этапе — самый физически тяжелый. Рабочие вручную вскрывают мешки.
Мы уточнили, безопасно ли находиться здесь без маски и какая форма предусмотрена у работников.
— Как такового резкого запаха нет. Рабочие в специальной форме и перчатках, — уточнила замдиректора «Чистого следа».
После предсортировки отходы отправляются в огромный барабанный грохот, похожий на центрифугу. Его задача — отсеять мелочь. Как рассказала Наталья Ерохова, мелкие фракции проваливаются вниз, другие идут дальше, под магнитный сепаратор. Магнит вытягивает все металлическое. Он работает настолько чувствительно, что выбирает мельчайшие детали.
И действительно, на ленте то и дело мелькают ключи — от квартир, от гаражей. Магнит их безжалостно выдергивает, и они отправляются в контейнер с металлом. А потом, если хозяин не найдется (такое бывает), — на переплавку. Далее — главная линия.
— Сортируемый мусор движется по ленте на высоте примерно трех метров. Вдоль нее, словно на балконе, расположены посты сортировщиков. У каждого своя задача. Первый пост отбирает ПЭТ-бутылки, второй — стекло, третий — твердый пластик, четвертый — алюминий. Фракции сбрасываются в мешки — биг-бэги, — рассказывает Наталья Ерохова. — В самом конце линии, перед сходом остатков в контейнер с «хвостами», стоят два контролера. Их задача — подстраховать коллег и выловить то ценное, что случайно пропустили выше.
Специалист пояснила, что примерно 60 % отходов отбирается на переработку, а 40 % отправляется на полигон.
— Популярный отход — бутылки и стекло, — рассказывают работники, перекрывая шум работающего пресса. — В праздничные дни и летом их особенно много.
Статистику по градусам здесь не ведут, но сезонность чувствуют хорошо. Летом — лимонад и воды, после новогодних каникул — много стекла. Бутылки приезжают сюда разными путями: из сеток, синих контейнеров, из общих баков. Их достают из общей массы на сортировочной ленте, но до состояния готового сырья им еще далеко.
Человеческий фактор
Лента движется, и ее содержимое напоминает нестройную серую массу. Работать руками в таких условиях очень тяжело, особенно зимой. Местные неохотно идут на такую работу. Зарплата, стартующая от 70 тысяч рублей, не компенсирует для многих психологическую и физическую сложность процесса. Основная рабочая сила в цеху — мигранты из Узбекистана. Живут они в помещениях на базе предприятия. Текучка есть, но связана в основном с окончанием патентов. Отработав срок, многие уезжают, а потом возвращаются снова.
Мы спросили, попадаются ли ценные находки.
— Деньги, может, и находят в горшках с цветами, но никто не говорил, — звучит прагматичный ответ. — А в основном документы попадаются среди ценного. Паспорта часто выбрасывают или теряют.
С найденными документами здесь работают по-человечески. Их передают сотруднику, который через соцсети и организации ищет владельцев. Иногда выясняется, что документы выбросили потому, что человек умер.
Как готовят вторсырье к большой дороге
Из цеха сортировки перемещаемся в зону прессовки и складирования готовой продукции. Здесь пахнет иначе. Вместо кислого запаха отходов — сухая пыль пластика. Подходим к горе ПЭТ-тары. В руках у рабочего обычный нож.
— Прежде чем спрессовать бутылку, она проходит ручную перфорацию. Каждую ножом протыкают, чтобы выпустить воздух, — объясняет специалист. — Если этого не сделать, кипа получится рыхлой и неэффективной для транспортировки.
Результат выглядит внушительно. Четыре огромных биг-бэга рыхлых бутылок превращаются в один аккуратный куб, который можно грузить в фуру.
Идем вдоль рядов складирования. Здесь у каждой фракции свое место. Разноцветные кубы ПЭТ-бутылок, серая масса твердого пластика, плотные тюки спрессованного картона. Смотрится как склад готовой продукции. Единственное напоминание о происхождении — редкая этикетка.
В этом цехе встретили молодого работника Вахота, руки которого работают быстро и четко, но по-русски он нас не понимал. Узнали, что трудится здесь уже три года.
Мы спросили, куда это все дальше?
— Продается. «Чистый след» формирует транспортную партию и отправляет сырье переработчикам, — пояснила Наталья.
География показывает, насколько сложной остается система утилизации в России. Пластик едет в Москву. Своего завода по глубокой переработке в Череповце нет. Стекло, картон и металл тоже уходят в другие регионы. Логистика удорожает процесс, но другого выхода нет. Рынок вторсырья живет по своим законам. Если завтра московский завод закроется или снизит закупочные цены, череповецким бутылкам станет некуда ехать. Тогда даже идеально отсортированный пластик рискует отправиться в «хвосты» — на полигон. Пока баланс соблюдается.
Музей «Витрина времени»
После шума прессов и гула конвейера мы проходим в угол цеха, который кажется порталом в другое измерение. Среди индустриального пейзажа из биг-бэгов и металла вдруг возникают стеллажи. На них — не мусор, а вещи с историей. Патефоны соседствуют с советскими фотоаппаратами, старые чемоданы громоздятся друг на друга, а с полки сурово смотрит бюст Ленина, покрытый благородной патиной времени. Это не свалка, это именно музей: стихийный, живой, настоящий.
— Ничего себе, Ленин стальной, а рядом каски, — вырывается у меня.
— Это современный Ленин с горкома, а каски наши 1936–39 годов, — поправляет Владимир, хранитель этого уголка. — У меня нет цели заработать на этом денег. Коллекционирую для души и делюсь, чтобы вспомнить, как раньше жили.
Когда музей только начал складываться, встал вопрос: как его назвать? Провели конкурс среди подписчиков в соцсетях на самое интересное название. Выбрали «Витрину времени». А слоган для еженедельных постов придумала одна из участниц, и он прижился: «Рассказано не всё, встречаемся снова».
Спрашиваю, сколько лет этой коллекции. Ответ заставляет иначе посмотреть на каждый экспонат.
— Года три всего. То есть до этого всё пропадало, - говорит работник.
Представляю, сколько уникального уехало в пресс, спрессовалось в кипы и отправилось на полигон за те годы, что цех работал без музея. Сейчас система работает иначе. Появился заинтересованный человек — Владимир Применко, начальник смены.
— Начал я один, потом подтянулись другие. Даже из первого цеха приносят, — поделился сотрудник. — Сортировщики с разных участков, операторы, водители — все знают, что если попадется необычное, то не в пресс, а несут ко мне, в музей.
Среди экспонатов замечаю несколько икон. Спрашиваю, часто ли попадаются.
— Иконы не старинные, мы отдали их в церковь. Может, кто-то квартиру покупает, выкидывает.
История с иконами оказалась отдельной, очень теплой. Их находят нерусские сотрудники. Люди другой культуры и веры, работающие в тяжелых условиях, видят икону в мусоре и не проходят мимо. Они понимают, что для кого-то это святое. И передают дальше, чтобы вернуть туда, где ей место.
Я оглядываю полки. Здесь много часов. Настенные, наручные, с кукушкой, старые, почти новые.
— Часто выкидывают чемоданы и часы, — подтверждает Владимир.
Он берет в руки один из механизмов. Стрелки застыли, время остановилось.
Спрашиваю про самые маленькие находки. Это оказались монетки. Рядом замечаю совсем маленький самовар. На фоне обычных, увесистых, он выглядит игрушечным. Но главное не размер. Главное — что каждую такую вещь кто-то когда-то держал в руках, пользовался, берег, а потом выбросил.
На одной из полок лежит массивный, необычной формы ключ. Беру в руки — тяжелый, чугунный.
— Это ключ от чего? От города? — шучу я.
— Наверное, от часовни или от церкви, — отвечает Владимир. — Никаких цифр, никаких опознавательных знаков, только следы ржавчины.
Рядом с ключом — музыкальный инструмент. Это редкая гитара, как говорит Владимир, будто представляет не находку из мусора, а экспонат Лувра. Тут же — японский фотоаппарат 50-х годов.
— Китайцы и японцы, которые приезжали сюда, всё норовили приобрести «Зенит», — усмехается Владимир.
Он прикрутил к нему штатив, и теперь аппарат стоит как новенький.
В углу, почти на полу, стоит детская скрипка. Маленькая, трогательная, с потертым грифом. Скрипка явно старая. Не работы итальянских мастеров, а Московского завода, но своя история у нее есть. Какая-то девочка училась на ней играть. Может, выступала в школьном оркестре. А потом скрипка стала ненужной, переехала на антресоли, а оттуда — в мусорный бак.
Всплывает еще одна человеческая история. Однажды в офисе раздался звонок. С такого-то адреса дети по ошибке выбросили медицинский аппарат. На предприятии отнеслись к звонку серьезно. Сортировку не останавливали, но притормозили процесс, тщательно разбирали отходы. Оказалось, в диспетчерской видят, когда машина разгружается, и могут определить, где именно в кузове находится предмет. Эту середину трактором сдвинули, а дальше искали вручную — и нашли. Сам факт, что предприятие откликнулось, говорит о многом.
Спрашиваю, могут ли обычные горожане передать сюда свои старые вещи.
— Можно через группу «ВКонтакте» написать. Конечно, возьмем, — ответила Наталья. — Идея расширения музея витает в воздухе, но всё упирается в помещение.
Эпоха пластика и последний приют «хвостов»
Мы проследили путь бутылки от мусорного бака до пресса, заглянули в музей забытых вещей. Но всегда остается вопрос: что происходит с тем, что не отобрали? С теми самыми «хвостами», которые составляют 40 % от всего поступающего мусора? Где он, этот полигон?
«Чистый след» отвечает за сортировку, за отбор полезных фракций. Но полигон — это отдельная история, отдельный оператор. «Хвосты» уезжают с сортировочного комплекса и попадают в зону ответственности другой компании. Там, за воротами свалки, заканчивается путь всего, чему не нашлось применения. Картон, который слишком загрязнен, пластик, который не взяли переработчики, разбитое стекло — всё это ляжет в землю и будет ждать своего часа, который никогда не наступит.
Мы возвращаемся к глобальному. Стало ли мусора больше?
— Мусора примерно одинаково много. Раньше в СССР не было пластиковых мешков, и продукты заворачивали в газету, в кулечки. Тогда мусора, по сути, не было. А когда стала развиваться пластиковая индустрия — вот тогда стало много. И пакеты, и бутылки, и упаковка, — делится переживаниями замдиректора Наталья.
Это точное наблюдение. Музей Владимира — это музей эпохи, когда вещи служили долго, их чинили, передавали по наследству, хранили. Сейчас вещи часто одноразовые. И главный враг сортировки — даже не лень людей, а сама структура потребления.
Мы прощаемся, а Владимир остается среди своих сокровищ. Гитары, каски, Ленин, дипломат, ключ, который, может быть, открывал город, и скрипка, на которой кто-то учился играть, иконы, спасенные людьми другой веры, и часы, которые выбрасывают чаще всего. Когда-то всё это было нужно людям. Потом стало не нужно. Но здесь, в углу сортировочного цеха, эти вещи обрели второй дом. За каждой такой вещью — чья-то жизнь. И спасать их от забвения, наверное, не менее важно, чем спасать планету от пластика. Владимир делает и то, и другое.
Наталья Ёрохова рассказала, что иногда сюда на экскурсию приводят детей. Они узнают, как пахнет мусор, как тяжело работать руками, и видят этот удивительный музей в углу цеха.
— Новое поколение, которое вырастет, скорее всего, что-то поменяет в отношении к Земле. В Европе во многих странах уже 50 лет сортируют мусор. В России с 2019 года реформа началась. Если нас уже с вами не исправить, то детей можно, — надеется Наталья Ёрохова.
Мы выходим из цеха. За спиной остается музей, который никто не планировал создавать. Он просто случился — благодаря одному увлеченному человеку и десяткам его коллег, которые теперь не проходят мимо странных предметов на ленте.
Послесловие
Где-то на полке музея продолжает тикать остановленное время, а в цехе рабочие протыкают бутылки ножами, выпуская воздух. И дети, которые приходили сюда на экскурсию, видели, как пахнет мусор, как тяжело работать руками, и видели этот удивительный музей в углу цеха. Может быть, они запомнят. И когда-нибудь действительно научатся сортировать. И может быть, будут меньше выбрасывать. И сохранят что-то для своих детей. Не потому что надо, а потому что иначе нельзя.
Рассказано не всё, встречаемся снова…
Анастасия Тихова
Фото: Анастасия Ташева
