35media.ru

О новых веяниях в музейном деле рассказала заведующая музеем «Литература. Искусство. Век ХХ»

Современные музеи, какие они, что важнее интерактив или предмет? О новых веяниях в музейном деле рассказала заведующая музеем  «Литература. Искусство. Век ХХ« Елена Романова.

— Мы в скромном помещении по меркам современных музеев, находимся на улице Герцена в Вологде. Название зато у музея длинное и интересное «Литература. Искусство. Век ХХ». Многие знают, что музей посвящен двум личностям: Гаврилину — музыканту и Рубцову- поэту, двум вологодским гениям. Хотелось бы поговорить о феномене музея, литературном, в первую очередь.  Когда создавалась эта экспозиция и музей, что закладывали в первую очередь, почему он получился таким?

— Экспозиция появилась в 2005 году. Она была связана с юбилеем Рубцова. Она строилась не нами, к сожалению.  Поэтому отвечать на 100 %, какой она вышла, я не могу. Я с этой экспозицией работаю более 14 лет. И она относится к понятию традиционного музея, не смотря на то, что оформлена достаточно современно. Потому что, по меркам десятилетней давности, это был музей очень современный, и как говорят наши посетители — стильный музей.

С точки зрения экспозиции его можно охарактеризовать как стеклянный музей. У нас действительно очень много стеклянных витрин. Это связано с большим количеством материала документального, который проще экспонировать в плоскостном виде и закрывать к нему доступ стеклом. Получается из-за этого возникает трудность в восприятии музея одиночным посетителям, которые иногда теряются в нашем музее. Он не знает с какой стороны к нему подойти, потому что оформлен музей как книга. Тот,  кто любит читать,  тот эту книгу читает. Но, как нам всем известно, в современном мире это не подавляющее большинство людей. Не все посетители к нам приходят, которые любят и обожают Николая Михайловича Рубцова, есть те, кто случайно проходили по улице мимо и увидели. Есть люди, которых к нам привели. Недавно была семья, в которой маму привели в музей сплетни по поводу кончины Рубцова.

— Вот я когда спросила, что музей скромный, про это и имела ввиду, что неподготовленному зрителю покажется он таким, где интерактивные панели, где горы экспонатов и личных вещей. Заходя в музей, понимаешь, что нужно работать: читать, вдумываться. Не знаешь, какой в результате итог получишь.

— Согласна. Это трудный музей в буквальном смысле. Я даже не знаю, хорошо это или плохо, потому что музей и не должен быть легким. Наша экспозиция не доработана, ей не хватает гармонии. Вообще, говоря о музеях, за последнее время прихожу к выводу, что понятия литературный музей, не то что не существует, а претерпевает изменения. Сейчас остались две категории музеев: традиционный и современный. Если с традиционным все более менее понятно. То, что такое современный музей не знает еще никто. Общемировая тенденция развития музеев идет абсолютно по своим тропам и фактически каждый мелкий музей пытается найти свой и в тоже время общий путь.

На самом деле, мы сейчас находимся в крайне интересном положении, потому что мы ищем, каким должен быт наш музей. Мы активно занимаемся попыткой его реэкспозиции. Мы защитили концепцию. Защитили ее, так сказать, общественно-доступно. Не смотря на то, что у нас есть концепция, у меня лично чуть ли не каждый месяц меняется представление о том, каким должен быть наш музей.

Что такое современный музей? Первое что приходит на ум – это наличие сенсорных панелей, обилие гаджетов, компьютеризация, визуализация. Это все должно быть. Но мы не должны уходить от понимания того, что музей — это изначально предмет. Но  и не должны уходить и в сторону, где музей только предмет. Мы не должны  быть категоричными.

Пандемия показала, что музей не умер,  он существует, существует активно в онлайн пространстве. И достаточно отделен от предмета. Вот в чем парадокс. По сути дела, музей может существовать отдельно. То есть, предмет может стать, условно говоря, картинкой. То есть, ты не приходишь в музей, ты видишь предмет. Считываешь его объем или какую то ауру. Это ведь кто как воспринимает: некоторые с ностальгическими чувствами приходят, узнают предмет, это еще дополнительные смыслы.

— Вот, зацепляясь за эту мысль про узнавание предметов, это ведь эмоции. Я, например, хочу вспомнить в Петербурге  Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме, где, мне кажется, сочетание предметов и интерактивности похожи на ваши стеклянные стенды с письмами. И первое воспоминание мое от этого музея — это эмоции. Это запах, свет, ощущение пространства и погружение в то, что там было, когда Ахматова там жила. Но это, наверно, ощущение от музея, где поэт присутствовал. Здесь же другая ситуация.

— На самом деле, это ключевые вещи. Потому что, я тоже считаю, может это чисто женский взгляд, я думала об этом, что ключевой момент, который должен вынести посетитель из музея  — это эмоция. Потому что факты, которые ты получишь, ты можешь их забыть, они могут тебя не заинтересовать, если это не откликнется в тебе эмоционально, это не сработает. Сейчас есть учения об отношении со своими личными вещами, которые строятся на эмоциях. Смысл в том, что выбрось вещь, которую не любишь, и сбереги вещь, которую любишь. Получается, это гармонизирует твое пространство. Тут тоже самое. Приходя в музей, ты должен считывать какие то эмоции.

Что касается посещения музея Анны Ахматовой, здесь есть очень важный момент, насколько ты лично заинтересован, насколько ты лично любишь Ахматову или Рубцова. Или любого другого персонажа музея. Люди приходят в наш музей, получают те крошечные количества вещей, которые остались от Николая Рубцова, но он и жизнь свою провел в разъездах, он ничего не скопил. Я представляю, как видят эти маленькие вещи люди, которые любят и почитают его. Это их любимый поэт, какой сакральный трепет у них возникает  перед этими крупицами.

И здесь есть важный момент, связанный с музеями. На него меня навел наш диалог с моим коллегой Димой Мухиным.  Как это было. У нас была защита нашей концепции. И одна из идей была, объединить композиции Валерия Гаврилина и Николая Рубцова как представителей одного поколения. Поколения — дети войны. Будет детский зал, который будет рисовать не только их детство как таковое, а в контексте эпохи. И Дима сказал очень интересную вещь: «А зачем разделять, если они представители одного поколения, сделайте один зал». И вот здесь возникает два важнейших момента : для меня, как филолога, каждая жизнь уникальна, а историки любят все обобщать, убирая все детали. Вот что самое главное в понятии музея — это субъективный музей. Точнее даже не так, а пространство и субъективность  можно объединить в субъективное пространство. Потому что субъективно строится композиция — это крайне важно, потому что человек, приходя в музей должен получить эмоции, и не обязательно эти эмоции должны быть положительными на сто процентов. Ты либо согласен, либо не согласен. Ты можешь быть не согласен и унести отсюда возмущение. А самое главное, посетитель как зритель должен тоже работать, потому что эмоции, которые вступают в конфронтацию к экспозиционером, они рождают третью истину, взгляд, который рисует образ того или иного поэта, той или иной эпохи. Он его расширяет до безразмерности. Потому что сколько будет людей, столько будет и мнений. Столько будет музеев. Даже наш традиционный музей кто-то считает холодным, а кто-то  считает крайне душевным. Парадоксально. Самое главное в музее, чтобы человек себя познал в музее, это часть человеческого опыта — самопознание.

— Узнать себя — очень важно. А в литературе это важный принцип работы произведения. Когда ты ты читаешь и говоришь — это обо мне, то, конечно же, ты эту книгу будешь любить и перечитывать. Если же это не твое, как модно говорить, то это не твое. Я прочитал, го нет, не откликнулось. Вот с музеем, наверно, как с книгой, возвращаясь к началу разговора про то, что ваш музей это книга. И мне понравился твой тезис про субъективное пространство. С одной стороны субъективно построенной иногда даже личность автора экспозиции бывает, что превалирует над личностью персонажа музея. Люди приходят посмотреть, как этот человек, этот профессионал сделал экспозицию персонажа музея. А с другой стороны, сюда добавляется личность писателя, которому посвящено это.  Получается такая утроенная субъективность: писателя, экспозиционера и посетителя.

— Вот в этом смысле, если еще все-таки вычленять, категоризировать музеи, то литературный музей  всегда будет выделяться. Это сложнейшая тема. Текст — это абсолютно невидимое нечто, ведь слово воспринимается в голове у каждого по своему. У каждого будет свой образ. Литературный текст будет воспринят стами разными людьми, стами разных образов. Они могут одинаково сильно любить этого персонажа, но это не будет одинаковая любовь. Это будет сто разных любовей, если так можно сказать.

— Завершая разговор, хочу спросить, учитывая твой многолетний опыт музейщика, хочу чтобы ты вспомнила несколько литературных музеев, которые тебя тронули и чем. Краткой характеристикой. Ну я, например, начну, музей Сергея Орлова в Белозерске: скрипучие полы, разрушающееся здание — это то, что я вынесла в свое время из этого музея.

— А никогда не знаешь, что тебя затронет. А в Вологодских музеях меня впечатлил музей Василия Ивановича Белова своей крайне странной формой. Я первый раз была в музее-квартире так похожей на квартиру моего дедушки. Конечно, он жил менее масштабно. И мы его посещали в момент, когда он сразу стал музеем и спустя несколько лет. Это, конечно, феерические ощущения. Многие музейщики скажут, что энергетика была раньше одной, более негативной, а стала другой, как будто выветрился негатив. И музей стал действительно общественным пространством. И даже наблюдать это изменение в своих собственных ощущениях музея, когда он из личного стал общественным, само по себе интересно.

— Но тут рождение музея произошло, прямо говоря, на смерти писателя. И это очень диссонирует, конечно.

— Нам, с точки зрения нашего скромного музея, где очень мало вещей писателя, конечно, мы под большим впечатление, что так получилось, что Василий Иванович дожил до того времени, когда он был настолько почитаем, что в результате город получил все его вещи, что с ними можно работать. Это огромный подарок городу и музейщикам. В нашем случае все гораздо сложнее, потому что Николай Михайлович умер и внезапно, и давно, и вещи разбрелись. А с другой стороны, вещественная захламленность может разрушить поэтический музей. Здесь крайне важно найти баланс между творчеством поэта и его жизнью. Иногда эти вещи не должны совмещаться. Ну или вещи не должны превалировать, потому что поэты к вещам относятся безразлично.

Вот мы несколько лет назад делали экспозицию по Александру Яшину, это была временная выставка, но тут есть где разгуляться, потому что ты имеешь и двухтумбовый стол, и резную трость, и библиотеку. И отсутствие или наличие личных вещей поэта тоже говорит о личности его, его отношении к вещам.

— Ну вот с Николаем Михайловичем ситуация, это ведь судьба такая по сути, продолжающая его после смерти. Что осталось после него. Что может показать ваш музей — по сути — буквы.

— Да, крошечное количество личных вещей, которые он любил. Это были любимые вещи, поэтому они были им хранимы. Но это 10%, а 90% — это его черновики, к тому же, он не любил грязных листов и бесконечно их переписывал калиграфическим почерком. Это тоже говорит о личности поэта. А иногда у него просто не было бумаги. Вот это к вопросу о том, кто такой Николай Рубцов. Он прожил всю жизнь в страшной нищете. И иногда у него просто не было бумаги, особенно когда он жил в Никольском. И он все держал в голове. Он говорил: «Я умру с целой книгой в голове». Музей — это очень сложная штука. А мы привыкли воспринимать музей как хранилище. А музей — это произведение искусства. И экспозиция должна стремиться к тому, чтобы стать произведением искусства.

— И ставя финальную точку, касаемо этой экспозиции, когда ждать каких-либо изменений. Есть уже хотя бы какие-то примерные планы?

— Планы есть. Мы активно участвуем в различных грантовых конкурсах. К сожалению, смена экспозиции стоит больших денег. Наша задача сейчас решить вопрос с финансированием и постепенно двигаться к цели. Мы уже защитили концепцию, теперь нам нужно заняться финансированием художественных проектов. Это крайне важно. Потому что, то что мы задумали, без художника мы можем все потерять. Поэтому мы ищем художника. После того как мы сделаем художественные проекты, мы пойдем по пути, чтобы эти художественные идеи реализовать. Сколько это займет времени, крайне сложно сказать. Я надеюсь, что год-два. Никак не раньше.