35media.ru

«Голос Череповца» совершил путешествие в отчий дом великого художника-баталиста

Мемориальный дом-музей Верещагиных после завершения основных ремонтных работ в рамках проекта «Верещагинский квартал» снова открыл свои двери для посетителей. 1 октября состоялась первая экскурсия — для туристов из Москвы, давно стремившихся посетить семейное гнездо художника-баталиста. Постоянная экспозиция, рассказывающая о семье Верещагиных (6+), на протяжении многих лет является, пожалуй, выставочным флагманом Череповецкого музейного объединения. Обстановка дома, важные исторические детали, отраженные в предметах быта черты характера домочадцев — все это воссоздано по воспоминаниям Василия Верещагина, изложенных в его автобиографичной книге «Детство и отрочество» (1895 г.).

Парнокопытный табурет. Поднимаясь на второй этаж музея, где воссоздано расположение просторных семейных комнат отчего дома художника, мгновенно погружаешься в приятную атмосферу прошлого. Раритетные часы по углам комнат, настолько высокие, что чуть ли не упираются в потолок, портреты и позолоченные люстры, белый камин, в который, кажется, подкинь дров — и он вновь оживет... Переходя из комнаты в комнату, замечаешь кабинет отца художника — Василия Васильевича Верещагина, предводителя уездного дворянства, владельца большого состояния, в которое входили несколько деревень в Вологодской и Новгородской губерниях.
Вот как художник вспоминает своего отца: «Василий Васильевич имел черные вьющиеся волосы, бороду и усы брил... Был характера молчаливого, флегматичного... Очень добрый человек, часто помогал бедным: некоторые недостаточные семейства получали в определенное время провизию и денежные подарки. От жизни в зажиточном петербургском доме осталась привычка покупать вещи в лучших магазинах: его чернильница, перочинные ножи, бритва, ружья — были очень добротны. Был он очень большой домосед, и любимое занятие его составляло — читать, лежа на диване в халате...»
В кабинете царит строгая рабочая атмосфера. В центре экспозиции расположился стол, на котором, рядом со счетами и чернильницей, в развернутом виде лежит записная книжка главы семейства с аккуратно размеченными датами и пометками; из небольшого шкафчика выглядывает целая стопка перьев для письма. Чуть пододвинутый к столу стул, кажется, намекает, что хозяин отошел за какой-то важной книгой к шкафу, стоящему в соседней комнате и хранящему десятки книг домашней библиотеки, ну или просто прилег на диван передохнуть на пять минут и совсем скоро вернется к делам.
Неподалеку от рабочего стола стоит необычный, способный некоторым посетителям показаться жутким, табурет.
— На этот экспонат туристы часто обращают внимание, — поясняет зав. Мемориальным домом-музеем Верещагиных Ольга Белозерова. — Это табурет на лосиных ногах, сделанный из трофея, который добыл на охоте Василий Васильевич...
Глава семейства любил поохотиться. По воспоминаниям художника, у отца имелось два ружья — французского и английского производства. Их прототипы украшают расписной ковер в соседней комнате.

Ломберная. Семья Верещагиных славилась своим гостеприимством. Вот как об этом вспоминает сам художник: «Василий Васильевич был предводителем уездного дворянства, и на его, а также Анны Николаевны именины съезжался весь уезд, т. е. все дворянство... Гости оставались по три дня. К этим дням приготовляли пуховики и перины, жарили, пекли, обносили гостей мочеными яблоками и вареньем, детям подавались любимые трубочки со сливками... Казалось, что только и жили для того, чтобы хорошо поить и кормить периодически подъезжавших гостей».
Периодически подъезжавшие гости с радостью коротали вечера не только за столом обеденным, но и игральным (ломберным). В специально предназначенной для этого комнате мужчины, обсуждая важные дела, а заодно и слухи из мира светского общества, устраивали затяжные карточные поединки, не забывая при этом потягивать дым из длинных табачных трубок.
Василий Верещагин-младший в своих мемуарах вспоминает: «Разложенные карточные столы, мелки в розоватых бумажках; мужчины всегда в трубках на длинных черешневых чубуках, для раскуривания которых слуги приносили зажженные бумажки... Василий Васильевич недурно пел — у него был хороший тенор — и аккомпанировал себе на гитаре...»
Словно в олицетворение слов художника на ломберном столике расположилась курительная трубка с красивым цветочным изображением, которое, кажется, было нанесено совсем недавно.
— Людей это всегда удивляет. Как правило, все уверены, что рисунок на трубке — это гобелен или вышивка нитками, но на самом деле это вышивка очень-очень мелким бисером, — поясняет заведующая.

Мама-рукодельница. Удивляет многих посетителей музея и мебельный гарнитур, вышивка на котором сделана руками мамы художника, Анны Николаевны. Спустя столько лет он сохранился практически в первозданном состоянии; узоры, которые стежок за стежком вырисовывала хранительница очага, сидя в каминной, не выцвели и не потускнели.
Вот как художник вспоминает свою маму: «Анна Николаевна Жеребцова была, как говорят, красавица, высокая, стройная брюнетка, характера она была открытого… Часами засиживалась в каминной за туалетом, в белой ночной кофточке, покуривая тоненькую пахитоску, как бы любовалась собой в зеркало… Очень порядочно играла на фортепьяно».
К слову, и зеркало, и раритетное пианино-прямострунка в музее также присутствуют. Они украшают большой просторный зал, в который посетитель попадает сразу при подъеме на второй этаж музея.

Рама как произведение искусства. Нельзя не упомянуть, что в музее на первом этаже располагается небольшой зал, где представлены подлинники работ художника. Всматриваясь в них внимательно, посетитель может отметить одну интересную деталь: большинство полотен как будто уступают по размерам окаймляющим их рамам, создается ощущение, что холсты просто утопают в них. Массивные, с характерной текстурой большие деревянные «экраны» перетягивают внимание зрителя на себя.
— Для каждого полотна художник заказывал отдельную раму, выдержанную в том же стиле, что и сама работа, — поясняет Ольга Белозерова. — Для Верещагина этот момент был очень важен. Ведь рама, сама по себе являясь произведением искусства, должна была стать органичным продолжением холста. Вот, например, картина из кавказской серии — «Эльбрус», значит, и багет на ней стилистически выдержан в восточных мотивах. В японской серии — рама выточена под образы традиционных японских пионов и т. д.

Иван Крылов, газета «Голос Череповца»