Как жилось в войну,как в церкви построили мельницу и почему не надо делать зла. Рассказ череповчанки

Сегодняшняя наша собеседница — Мария Дмитриевна Тимофеева. Возраст у нее уже такой, каким можно гордиться: 90 лет! В Череповце она живет почти с самого детства, и память ее хранит множество воспоминаний о городе и горожанах.

«Бежала овча до Луковча...»

Родилась Мария в деревне Успенская слобода Мяксинского района, которой больше нет на карте: ее затопило созданное руками человека Рыбинское водохранилище.

— Жили мы примерно там, где теперь остров Ваганиха, — вспоминает Мария Дмитриевна, — река в этом месте делала большой поворот, в нее впадала Суда. Деревня была большая, как городок, — главная улица тянулась километра на три, у нас был завод, школа-десятилетка.

На противоположном берегу Шексны стояло село Луковец. И завод, и школа назывались луковецкими. («Село было еще больше, чем наша деревня; тогда даже присказка была: «Бежала овча из Череповча до Луковча». Теперь никакая «овча» туда не добежит: все скрыто под водами Рыбинского моря).

Родители работали на Луковецком лесопильном заводе. Тогда, в 30-е годы, вовсю шел процесс коллективизации, создавались колхозы, и многие люди рвались на завод.

— Для них, — продолжает рассказ Мария Дмитриевна, — строились двухэтажные деревянные дома — бараки, но они казались хоромами в то время! Каждой семье — комната, своя дверь из коридора.

Когда было принято решение о создании Рыбинского водохранилища и затоплении земель, где стояли деревни и села, в дома приходили уполномоченные и спрашивали: «Куда желаете переехать?» Марии запомнился ответ отца, оказавшийся пророческим. «В кривули», — сказал он («За рекой, в селе Луковец, был кривуль, а там кладбище»). И умер через два месяца — в сентябре.

Марии было 14 лет, когда летом 1939 года их семья (мать, Мария и ее брат) переехали в Череповец. Дом был перевезен и поставлен на углу улиц Льва Толстого и Некрасова, тогда там была окраина города. В Череповец переехали люди из затопляемых деревень — Торова, Городища, Ваганихи, Луковца и других.

— Для детей очень быстро была построена школа № 9, теперь это спортивная школа на улице Верещагина. Я любила школу всей душой! — не скрывает нахлынувших чувств Мария Дмитриевна. — Помню учителей, директором была Надежда Ивановна Дюжева, она жила при школе. На месте Комсомольского парка располагалось кладбище, а там стояла церковь. В ней школьники какое-то время занимались физкультурой.

Учиться Маруся любила с первых лет. («В начальной школе у нас прекрасная учительница была, Надежда Васильевна Рухман, я всегда к ней на уроки спешила, интересно было!») Словно чувствовала: судьба не даст ей возможности учиться столько, сколько хотелось...

«Единственным кинотеатром тогда был «Горн»

В 1939 году началась финская война и оставила страшный след в семье Марии: старшего брата призвали в армию, и он почти сразу погиб. Похоронен в Петрозаводске.

— А весной война кончилась, — говорит Мария Дмитриевна. — Но эти несколько месяцев были очень тяжелыми: стало не хватать хлеба, мы перед занятиями в школе должны были отстоять в очереди за хлебом — около старого рынка, на улице Максима Горького, были магазинчики, где продавали хлеб. На Новый год не ставили елку, не до того было. Но трудное время кончилось. В восьмом классе меня и подруг приняли в комсомол.

И снова охватило ощущение счастья. На первом месте — уроки в школе.

— Самыми любимыми были русский язык и литература, вела их Зинаида Ивановна Лазовская; немецкий, его Александр Христофорович преподавал, фамилию вот вспомнить не могу, — сердится на себя Мария Дмитриевна. — И что удивительно: химию я любила, а физику нет, не давалась она мне. А работать пришлось потом, в Отечественную войну, электромонтером — и все выучила! Часто у меня как-то наоборот получалось.

В те годы школьники сдавали экзамены по окончании каждого класса. После очередного успеха собирались у кого-то из одноклассников или бежали в кино. Единственным кинотеатром тогда был «Горн», теперь вернувший дореволюционное название — «Рояль-Вио». Фильм шел всегда какой-то один, недели две подряд, был событием, и иногда, если понравился и были деньги, смотрели его по несколько раз. Марии особенно полюбился фильм о дружбе колхозников — украинской девушки и грузинского молодого человека, до сих пор его помнит.

«За Ягорбой находился льнозавод»

После экзаменов Мария сразу пошла работать:

— За Ягорбой в то время были еще села и деревни и находился льнозавод, куда я и устроилась возить тресту на лошади.

Но работала юная перевозчица всего девять дней: началась война. Теперь Великая Отечественная. Момент, когда об этом узнала, Мария Дмитриевна не забудет никогда. В то воскресенье работницы завода помогали в подсобном хозяйстве — пололи морковь. Подъезжает начальник: «Подойдите все сюда». Они сразу почувствовали, поняли по его лицу и голосу: случилось что-то ужасное («А когда объявил — показалось, что солнце покачнулось»).

— И уже через день-два мимо нашего дома из соседних деревень потянулись к железнодорожному вокзалу мужчины — отправлялись на фронт. Идут молча, лица сумрачные, у кого-то в руках гармошка печально играет...

Кончилась мирная жизнь, рушились все планы. Впереди была долгая, тяжкая, страшная война. Но никто даже не предполагал, насколько тяжкая и страшная.

«А у Дома обороны стояли танки»

Самой Марии пришла повестка: всем комсомольцам города, окончившим 7 — 8-й класс, предписывалось явиться в городской комитет комсомола, который располагался в здании горсовета на Советском проспекте (в настоящее время в этом здании находится Художественный музей). Явилась. Ребятам и девушкам объявили: мужчин забирают в армию, и юным комсомольцам надлежит идти учиться в школу фаб-рично-заводского обучения (ФЗО), подать пример всей молодежи, а затем на работу, на единственный в то время в Череповце завод «Красная Звезда», на другие участки, — куда потребует Родина.

— Конечно, мы пошли в ФЗО, — как о чем-то само собой разумеющемся говорит Мария Дмитриевна.

— Подружка моя Рита Сочнева стала токарем, я попала в слесари — никто нас особо не спрашивал, чего мы хотим и хотим ли: время военное, не до желаний. В Соляном саду был барский дом, красивый, там и располагалась школа ФЗО, там же жили приезжие. А столовая была на Карла Либкнехта, кормили нас хорошо, вкусно.

Учились, проходили практику на заводе. Вечерами затаив дыхание слушали сводки о военных действиях, которые с каждым днем становились все ужаснее.

— Мальчишек наших забрали «на окопы» — и они вручную копали эти окопы вблизи фронта. Когда вернулись, их было не узнать: взрослые, серьезные, пережившие настоящий ужас люди. А мы копали ров в нескольких километрах от города. Противотанковый. Длинный-длинный, широкий, глубокий... Не знаю, что потом с этим рвом было, к счастью, не понадобился, немецкие танки в город не входили. А в Соляном саду (тогда его называли городским садом) были ископаны все дорожки, всюду — траншеи. Беспокойство было не пустым: прилетал немецкий самолет к городу, но его отогнали части ПВО. А у Дома обороны (там сейчас рядом библиотека профкома «Северстали») стояли наши танки.

«Почти в каждом доме жили ленинградцы»

— В первые же дни войны к нам (как и ко всем жителям) пришел участковый и сказал: «Товарищи!..» А тогда это было любимое слово, оно звучало повсюду, вы не поверите! Так вот, говорит: «Товарищи! Надо, чтобы все было закрыто, ни один луч света чтобы не пробивался из комнаты в окна». И почти всю войну мы все тщательно занавешивали окна — кто старым одеялом, кто половиком. Город стоял во тьме.

— Когда в сентябре 41-го началась блокада Ленинграда, сколько же в Череповец привезли ленинградцев! — восклицает Мария Дмитриевна. — Поселили почти в каждом доме. Поначалу они были не слишком истощенные, самое страшное было позднее. Потом стали привозить раненых, под госпитали занимали учреждения, школы. Ввели хлебные карточки, в 1942 году не стало муки. Голод подступил. А до войны колхозы-то вокруг богатые! Была такая организация «Заготзерно», там еще запасы зерна хранились, на другой стороне реки. И тогда в одной из церквей построили мельницу! И снабжали людей мукой. Потом здание обветшало, на нем даже деревья выросли.

Мальчиков — на фронт, девочек — в Сибирь

В 1943 — 1944-м одноклассников Марии стали призывать в армию: возраст подошел. И почти все они погибли — 18-летние мальчишки, не нюхавшие пороху, попавшие в страшное горнило войны...

А выпускниц школы ФЗО годом раньше направили в Сибирь. Пришли они январским днем на вокзал — а поездов нет даже до Вологды: все везут на восток жителей блокадного Ленинграда. «Приходите завтра! — сказали. — Вещи можете сдать в камеру хранения».

На следующий день действительно пришел поезд, куда разрешили садиться — «по несколько человек в вагон». Там, на вокзале, встретила Мария знакомого парня, Валентина Железнова («Я ему нравилась, и он сел со мной в вагон; так вместе и ехали»). Она запомнила этот день: 26 января 1942 года, примерно пять часов вечера. В вагоне было много людей, почти все спали.

— До Вологды ехали много часов: поезд постоянно останавливался, люди выходили и возвращались, — говорит Мария Дмитриевна. — Мы сначала не понимали, что такое. Оказалось, у ленинградцев такое истощение, что нужно часто в туалет, а в вагонах ничего, конечно, не было, вот и приходилось обессиленным голодом людям постоянно выходить на улицу, на мороз.

Валентин ради нее проехал свою остановку, пришлось ему потом идти ночью 18 км. А простились — просто руки друг другу пожали («Ни целоваться, ни обниматься мы тогда не умели!» — сожалеет Мария Дмитриевна). «Пиши письмо», — сказал Валя. Но первым написал сам — и как написал! «Дорогая моя невеста Маруся!» — вот как начал рядовой Железнов. Долго они переписывались, а потом письма перестали приходить: Валентин погиб.

Не будем подробно описывать тяготы долгой дороги в Сибирь. Помнит Мария Дмитриевна, как ехали в промерзших вагонах, которые почему-то назывались теплушками; как выдавали на день полкило хлеба и холодную воду (греть-то негде); как плясали девчонки-башкирки в новых лаптях — не от радости, а чтобы согреться; как однажды парни набросали им в вагон угля, затопили буржуйку, да так, что труба слетела — едва успели снова установить, а то не миновать бы пожара...

Рассказывает об этом Мария Дмитриевна легко, без жалоб и сожалений: так было. И прошло. Несколько лет она делала боеприпасы на военном заводе почти посреди степи. В холоде, голоде. Но именно тогда она начала писать стихи, и первым было «Письмо незнакомому солдату» (в войну часто так делали: девушки готовили подарки на фронт, а в посылку вкладывали письмецо; иногда так завязывалась переписка, даже создавались семьи).

И после войны судьба не раз словно испытывала Марию на прочность.

— Но я духа не теряю, — говорит она.

— Откуда в вас столько силы? — спрашиваю Марию Дмитриевну.

— Видимо, родители такие, — задумчиво отвечает она. — И имя у меня такое, сил придает, спасибо родителям. Учили они меня добру, правде, любви к людям. Иногда человек мне неприятен, а я молюсь за него, не желаю зла.

Потому что зло, причиненное другим, обязательно к человеку вернется — в этом Мария Тимофеева убеждена безусловно.

Ирина Ромина