Беда-лебеда

Моя бабушка Тамара Константиновна Молотова родилась в июне 1939 года в Ленинграде. В городе на Неве вместе с родителями и младшей сестричкой она встретила войну и первые десять месяцев тяжелой блокады, навсегда разрушившей тихий быт молодой ленинградской семьи.

Блокада и эвакуация. 1941 год, первая половина июня. В небольшой комнатке коммунальной квартиры одной из многоэтажек Невского района уже четвертый год проживает молодая чета Китаевых. Глава семейства Константин Степанович трудится на заводе «Большевик». Мария Ивановна, работающая на том же заводе с 15 лет, сидит в декретном отпуске, посвящая все свое время новорожденной дочке Гале и дочке Томе, которой на днях исполнилось два годика. 22 июня разделила жизнь Китаевых, как и жизни миллионов людей, на до и после.

Константин Степанович не сразу уходит на фронт, продолжает работать на «Большевике», только теперь он занимается не профильными слесарными работами, которым посвящал мирные трудовые будни, а безустанно трудится над созданием бронетанковых и фугасных снарядов. С каждым днем делать это становится все сложнее и сложнее. Наступает сентябрь, начало блокады Ленинграда.

Чудом продержавшись в осажденном городе 10 месяцев и пережив ужасную зиму, в конце марта 1942-го отец сажает в эвакуационный поезд свою жену и дочерей, отправляя их в Саратовскую область в деревню к своим родителям, а сам ужасно изможденный, худой и больной уходит на фронт.

— Мама рассказывала, что несмотря на то, что у папы имелась бронь от завода, он был твердо уверен в своем решении, — вспоминает моя бабушка, Тамара Константиновна. – Проводив нас, он заглянул к маминой сестре и поделился с ней, что отправляется на войну. Тетя Анна, вытирая слезы, удивленно спросила: «Куда же ты собрался, Костенька? Тебе же никак туда нельзя, ты нездоров». На что отец возразил: «Нет, я пойду, а потом обязательно вернусь к своим девочкам». Тогда же никто не знал, что война продлится так долго…

Жизненный обмен. Путь из Ленинграда в Саратовскую область длился больше месяца. Поезд ехал не спеша, постоянно делая остановки на станциях многочисленных городов.
Как-то раз во время такой остановки в Ярославле на перроне к Марии Ивановне подошла женщина и сказала, что готова отдать ей четыре вареных картошины в обмен на ее красивый сарафан. Та согласилась на обмен, по меркам мирной жизни совершенно неравнозначный, однако позволивший в тот военный вечер девочкам выжить.

В деревне Казаковке Китаевых встретили родители Константина Степановича – Степан Павлович и Александра Николаевна. Дедушка Степан – участник Первой мировой войны, воевал в рядах 15-го Шлиссельбургского пехотного полка и получил тяжелое ранение и контузию. Тамаре Константиновне запомнилось, как он, бывало, посадит ее на колени и, гладя по голове, слегка гнусаво приговаривает: «Эх, мнученька ты моя, мнученька…»

Родовой дом. По приезде родни бабушка Александра за неимением в доме игрушек тут же смастерила старшенькой Томе самодельную куклу, сделав ей туловище из скатанного в валик полотенца. На протяжении всей войны Александра Николаевна проходила исключительно в черных одеяниях, лишь изредка, в праздничные дни, разбавляя траурный наряд светлым пятном повязанного платочка.

Большой деревенский дом, который старички содержали на своих хрупких плечах, – одно из самых ярких воспоминаний Тамары Константиновны.
— Когда-то этот дом принадлежал семье священника, — рассказывает она. – В красном углу располагалось множество старинных икон, а под ними находился деревянный крест, который мне казался тогда ужасно большим. На православные праздники у нас собиралась вся деревня! А еще от батюшки осталась старинная библия, по которой я училась грамоте. Бывало, возьму ее, запрыгну на огромную русскую печку и читаю. Текст в книге был, конечно, на церковно-славянском языке, поэтому где-то мелькали знакомые буковки, а где-то слишком мудреные, непонятные.

К слову, запомнилось Тамаре Константиновне и то, что печки в тех краях топили не дровами ввиду их редкости, а так называемыми кизяками. Кизяки изготавливались из специальной самодельной смеси, которую мастерили из коровьих экскрементов, смешанных с остатками залежалого сена. Доведенную до густоты массу размещали по формам и ставили сушиться на солнце. В результате получались брусочки-кирпичики – очень ценное и важное топливо.



Беда-лебеда. Кушать малышам хотелось постоянно. Ни какой речи о том, чтобы наесться досыта, и не шло, главное было справиться с тем, чтобы хоть на минуту притупить неотступное чувство голода. Взрослые, будучи сами голодными, старались по мере своих сил решать эту проблему.

— Никогда мне не забыть горький вкус лепешек из желудей, — рассказывает Тамара Константиновна. – Помню, бабушка загружала желуди в старинные жернова, потом перемалывала их, подсушивала получившуюся массу, в результате получалась своего рода мука. Ее смешивали с минимальным количеством настоящей муки для вязкости и уже из этой субстанции формировались небольшие лепешки, которые тут же загружали в печку.

Похожую процедуру проводили и с перемолотой лебедой, крапивой и прочими съедобными травами. Иногда в рацион шло и не совсем съедобное. Так, маленькой Тамаре казалось, что беленькие пуговицы, которые хранились в ящичке рядом со швейной машинкой, есть не что иное, как вкусные таблеточки...
Тамара Константиновна вспоминает, что часто они с сестричкой Галей ходили к сельской дороге, чтобы пощипать растущую вдоль нее травку, маленькие белые соцветия которой уж очень напоминали им манную кашу.

Однажды после одной из таких прогулок Гале стало плохо.
— Мама рассказывала, что пришла с полевых работ и увидела, что Галя лежит пластом на кровати, — и сегодня эти воспоминания моей бабушке даются тяжело. – Она начала расспрашивать бабушку: «Что случилось, что с дочкой?» Бабушка лишь бессильно разводила руками: «Ничего поделать не можем, рвет ее без конца, и все»… В этот же вечер Галенька умерла. Были бы врачи, я уверена, ее можно было бы спасти, а так я осталась у мамы одна.

Руины. Во время войны умер дедушка Степан. До кладбища его гроб на руках несла вся деревня – так его уважали сельчане.
С фронта на запросы Китаевых продолжали приходить неутешительные лаконичные извещения, в которых говорилось, что их Костя «пропал без вести».

Лишь спустя много лет, уже в следующем веке, выяснится, что Константин Степанович был взят фашистами в плен в конце декабря 1942 года и отправлен в один из крупнейших концентрационных лагерей на территории Германии «Шталаг IV-B». Там же он и погиб осенью 1944 года, вдали от Родины и семьи, так больше никогда и не увидев своих девочек.
Когда война закончилась, Мария Ивановна сразу же отправилась в Ленинград — посмотреть, выстоял ли их дом. Нет, не выстоял, вместо него были лишь руины. Пути назад не было, нужно было начинать новую жизнь. Жизнь после войны…

Иван Крылов,
golos@35media.ru