Маленькие рассказы о большой войне

Воспоминания людей о войне начала записывать с 2005 года. Они меня поразили невероятными событиями и правдивостью. Записала рассказы родных, знакомых. Сочинения учеников. А потом уже начала расспрашивать сама. Всех, кто пережил войну.

Бабушка рассказывала
Марк Сергеевич Шаргар,
город Череповец Вологодской области

Моя бабушка родом с Украины, семья жила под Харьковом. До войны родили четверых детей, завели дом, хозяйство. Главу семейства, моего дедушку, сразу же на фронт забрали, сразу и убили. Похоронку успели получить. Осталась бабушка с четырьмя детьми от двух до восьми лет и с коровой — кормилицей всей семьи. А немцы уже и Харьков заняли. На зиму надо корове сена запасти — у одинокой матери сплошное беспокойство. Всюду объявления расклеены: это нельзя и это нельзя — порядки установлены строгие.

Пошла она в комендатуру разрешения спрашивать. А там ее и слушать не стали, сунули в руки бумажку и отправили прочь. Прочитала — и оторопела: завтра ей нужно явиться на вокзал, к эшелону, и отправиться на работу в Германию. Что делать? Слезами обливаться и в дорогу собираться. За неповиновение — расстрел!

Утром корову выпустила пастись, хату перекрестила, детей с узлами подхватила — и на вокзал. Идут по дороге и видят, что корова (рыжая, Зорькой звали) с пастбища бежит за ними. Добрались до вокзала, обливаясь слезами. Там толпами в вагоны-теплушки людей заталкивают. Бабушка надеялась, что увидят ее с оравой детей и не возьмут: какая из нее работница. Но куда там — всем в вагон! — стволами автоматов показывают, кто замешкается, того прикладом подталкивают. Состав тронулся, и в щели было видно, как металась по платформе корова и утробно мычала. Пристрелили ее, наверное.

Привезли в Германию, разместили всех в каком-то доме, окруженном колючей проволокой. Туда приезжали немецкие фермеры и набирали себе рабочих. Бабушка попала к пожилой немке. У той было большое хозяйство, много рабочих, и бабушка должна была мыть, прибирать и готовить для них. Поселили в дальней комнате с тремя узкими кроватями, дети спали по двое. Гулять им разрешалось только на заднем дворе, за ограду — не выходить! Матери во всем помогать — только тогда получат еду.

Выйдут на улицу, а за оградой бегают немецкие дети, играют в свои игры. Увидят русских детей, подбегают и хором начинают кричать, дразнить: «Русише швайн! Русише швайн!»

Прожили так почти четыре года. Война к концу идет, всем было ясно. Мечтали о возвращении домой: скорей бы, скорей бы! Ждали русских — освободителей. Но вот в конце апреля 1945 года подъехали к ферме грузовые машины, вышли из них русские — пилотки со звездочками! — и велели всем забираться в кузов. «Домой? Мы домой едем?» — спрашивают их, а они не отвечают, отворачиваются. Привезли на вокзал, и снова повторилось пережитое: толпы людей, военные стволами автоматов на вагон показывают, кто замешкался, того прикладом толкают. Только это уже не немцы, а русские солдаты. Крики, плач, лай собак…

В пути попали под обстрел: немецкие танки, отступая, били по станции из пушек. Грохот, пламя пожара, крики; все в вагоне легли ничком на пол, так надеясь спастись. Миновала смерть, каким-то чудом тронулись дальше, уже в Польшу. Куда везут — толком не знали, каких только слухов не наслушались. Ясно было, что ничего хорошего впереди их не ждало: обходились с ними бесцеремонно и грубо. Ехали на север — люди по солнцу определяли. Две недели или три даже — все ехали. Но вот команда: выходи из вагонов — и незнакомое слово «Череповец». Строем погнали по улицам небольшого городка. Привели за колючую проволоку в бараки — здесь, в лагере, вам теперь жить. За то, что работали на немцев, пособниками были, — получайте лагерный срок. Вот и мечта о доме, о белой хате под Харьковом.

Бабушка с утра до вечера на тяжелой работе, придет, ляжет пластом, шевельнуться не может. Дети сами по себе, в бараке сидят, а на улицу выйдут — сразу услышат из-за колючей проволоки крики городских ребятишек: «Дойче швайн! Дойче швайн!» И еще голод все время. Голод такой, какого не испытывали никогда: кусок хлеба и кружка горячей воды утром и вечером, котелок баланды с овощными очистками в обед.

Разговоры пошли, что детей скоро отберут и отправят в детские дома: старших — в один, младших — в другой. Детей потерять бабушка боялась больше всего. А на работе на нее внимание обратил солдат из охраны: выделил из всех, что работящая она была, серьезная и молчаливая. Как-то спросил:

— Все молчишь? На судьбу не жалуешься, как вон другие…
— Мне на судьбу некогда жаловаться, четверка детей у меня, — ответила она.

Вот и решили они пожениться, как-то удалось разрешение на это получить. Бабушка признавалась, что согласие она дала только из-за детей: они теперь с нею будут. Создали семью и остались жить в Череповце. Потом у них родился пятый ребенок — девочка, это моя мама. И всех детей вырастили и выучили.

Горя не узнала
Евдокия Осиповна Яковлева, деревня Екимово Вашкинского района Вологодской области

Нас, Евдокий, в деревне было четверо. Всех называли по-разному. Евдокию Федорову — Дунюшка, меня — Осиповна, еще две Евдокии — обе Богдановы, их различали по именам мужей: Дуня Пешина и Дуня Гришина. Были мы все примерно одного возраста. Началась война, и мужей наших (им всем уже
за 40 было) взяли не сразу, но тоже всех вместе. Стали мы ждать писем и бояться похоронок. Первой ее получила Дуня Пешина: погиб муж в боях где-то под Ленинградом. Вторая похоронка пришла Дуне Гришиной — погиб муж у какой-то станицы. Дунюшке выпало горе хуже всех: пропал муж без вести, ни слуху ни духу о нем не дождалась.

А мой муж, Яковлев Андрей Алексеевич, вернулся с войны в декабре 1943 года. Воевал на Украинском фронте, форсировали Днепр осенью. Переправлялись на плоту под обстрелом. Вот осколком ему и ранило левую руку. Ранка небольшая, кость не перебита, а рука плетью висит. Лежал в госпитале два месяца, но ничего с рукой не могли сделать: нерв какой-то важный перебит. Вот он и приехал домой. Правая рука здоровая, и левая маленько ей помогает. Сразу за работу взялся.

В 1944 году 18 лет исполнилось старшему сыну Владимиру, и он ушел на фронт. Снова надо начинать ждать да расстраиваться. Сначала письма шли, а потом сын сообщил, что ранен, рана нетяжелая и он лежит в госпитале. А тут и война закончилась, вернулся Владимир живым и здоровым. Вот все и говорили мне: «Ой и счастливая ты, Осиповна! И муж, и сын домой вернулись — горя никакого ты не узнала». И правда, слава богу, не узнала!

Осень 1945 года стояла холодная да дождливая. Средний сын Юрий, 12-летний подросток, — сапог-то не было настоящих, во рванье ходил — простудился и заболел. Плавился в высокой температуре и дышал-хрипел. Решили везти его в больницу в Ковжинское — самую близкую, километров 30 от деревни. Я предлагала взять врачам в подарок масла, яиц. Муж ответил: «В советской больнице помощь больному должны без подарков оказывать». Увезли Юру. Пролежал он там неделю и умер. Вот уж я поплакала, вот уж погоревала… Так мне его жалко было: четверо сыновей, а он был самый умный — на одни пятерки все года учился — и послухмяный.

Потом бабы в деревне мне говорили: прости ты нас, сглазили мы, наверное, счастью твоему позавидовали. А я только рукой махну — чего уж теперь. Горе-то оно, видишь, всегда рядом ходит. Всем его хватает.

День Победы
Любовь Алексеевна Пульмановская, Андреева Раиса Егоровна, город Череповец Вологодской области

Пришли к учительнице Любови Алексеевне Пульмановской, чтобы записать ее рассказ о Дне Победы 1945 года. Она обещала подробно рассказать о нем: помнит его очень хорошо, ведь ей в том году исполнилось уже 13 лет.

— День солнечный был. Народу кругом видимо-невидимо — все на улицу вышли. Все радуются, смеются, обнимаются. Гармошки на каждом шагу: тут пляшут, тут вальс танцуют, а чуть дальше — песни поют. И все счастливые. Вот мы с мамой и ходили весь день по улице — по Советскому проспекту, на мост, к реке…

Замолчала Любовь Алексеевна. Лицом посветлела, улыбается…

— А еще, еще что-нибудь помните? Конкретное? Про какого-нибудь человека, случай какой-то?
— Весь день радость была: плясали, пели, обнимались даже незнакомые люди, поздравляли друг друга. Такое счастье кругом! Вот ведь даже не знаю, как и рассказать об этом… Каждый человек и смеялся и плакал. Все-все радовались! Вот это и помню…

В это время в дверь позвонили — пришла соседка Раиса Егоровна. Заинтересовалась нашей беседой.

— Вам пример нужен? Что больше всего запомнилось в День Победы? Вот уж я вам приведу такой пример…

И начала свой неторопливый рассказ:

— Нас у мамы было четверо. Жили в деревне недалеко от Череповца. Мама работала целыми днями в поле, на ферме — куда отправят. А по вечерам ходила стирать белье по людям. Двое старших должны были нянчить двоих младших: мать с них спрашивала строго. Отец воевал с 1941 года. После Сталинграда в госпитале лежал. Письма от него все время получали. Наступил 1945 год — уже начали ждать конца войны. А письма с фронта перестали идти. Февраль, март, апрель — три месяца прошло — молчание. Мать то расстраивается, плачет, то надеется: далеко теперь воюют, по радио говорят, в чужой стране — долго письмо идет.

Май наступил. Девятого победу объявили. Все радуются, а матери тошно: что с мужем? Почему молчит? Решила делом заняться — надо картошку из подполья достать на посадку. Наложила целую корзину, встала на лестницу, корзину перед собой на пол выставила. Тут открылась дверь, и в избу вошла почтальонка. Мать даже из подполья не вылезла, протянутое письмо схватила. Трясущимися руками раскрыла — и зашлась в плаче-крике.

— Погиб!.. Погиб наш папка! — и упала на руки на пол.

Мне года четыре было, а это одно из первых воспоминаний так и стоит перед глазами: плачущая мать, наполовину вылезшая из подполья, с белым листком в руке. Погиб наш отец в Польше, в городе с трудным названием. А похоронку мы получили в День Победы.

Подготовила Екатерина Никанорова