Маленькие рассказы о большой войне

Воспоминания людей о войне начала записывать с 2005 года. Они меня поразили невероятными событиями и правдивостью. Записала рассказы родных, знакомых. Сочинения учеников. А потом уже начала расспрашивать сама. Всех, кто пережил войну.

Он вернулся!
Анастасия Васильевна Петрова,  деревня Коркуч Вашкинского района Вологодской области

Я с 1913 года, муж на два года старше, значит, с 11-го. Поженились, до войны родилось трое детей: сын и две дочери. Мужу 30 лет исполнилось, когда война началась, — это самый призывной возраст. Думал, что хоть уборочную дадут закончить, картошку выкопать, — нет, куда там, в начале августа забрали. Письмо только одно написал, уже осень началась: форму военную выдали, оружие получил, едем бить ненавистного врага. Куда едут — кто его знает. Только написал, что жарко у них; а у нас уже похолодало, дожди пошли. Ответ ему сразу написали, отправили на указанную почту.

И все! Больше ни письма, ни грамотки. После Октябрьской пришла бумага: ваш муж пропал без вести. Что это такое, не поняла я. Даже звонила в район, в военкомат. Нету, говорят, вашего мужа нигде: ни среди убитых, ни среди живых, ни среди раненых. Пропал человек. Поплакала я, поголосила, но чувствую, что во мне надежда осталась: а вдруг найдется?

Надежда надеждой, а жить тяжко. У кого убьют отца у детей, похоронка придет — им сразу пенсию назначат. На троих 9 рублей платили. Какие-никакие, а все-таки деньги. А мы так жили. Бедовали.

Вот и война закончилась в 45-м. Нету никаких вестей от мужа. Надежды уже не осталось никакой. Ребята подросли, помогают мне. Надо жить, что делать. Мужики кое-какие вернулись в деревню, кто израненный-искалеченный, а кто и с медалями во всю грудь: счастливый, значит.

Шел 1947 год. Лето, конец июня, еще сенокоса не начинали. Деревня наша на горе, до реки внизу километр, наверное. Задумала я все перестирать, перемыть в избе. Белья целую грешонку наклала (грешонка — низкая широкая корзина, короб. — Ред.) и пошла полоскать на реку. А недалеко переправа, паром, на лошадях на нем переезжали. Слышу — мужик какой-то кричит с парома и руками машет. Мне, что ли? Поднялась, прислушалась… Слышу только «Настасья» да «Настасья»… Ничего не разберу. А мужик уже вдоль берега бежит ко мне и кричит:

— Настасья, ты чего тут делаешь? Домой беги! Муж твой идет!
Ноги подкосились, внутри все дрожью взялось:
— Хватит шутковать тебе! Какой муж?!
— Да твой, твой, Иван. Звонили из Липина Бора, просили передать. Еще утром вышел пешком, к вечеру придет. А если какая попутная подвернется, то и раньше.

Помню, что белье какое-то схватила, половину на реке оставила, половину по дороге раскидала. Гребенку с головы потеряла, волосье растрепалось, бегу изо всех сил, и кричу, и плачу, слезами заливаюсь. Прибежала, упала на лавку и заголосила. Девки полы уже намыли, половиками застелили, стоят, ничего понять не могут. «Батько идет домой, скоро уже тут будет!» — пытаюсь объяснить, а они не верят.

Тут начал народ в избу приходить. Бабы какие плачут, какие смеются, дети кругом толкаются. А меня силы покинули — встать не могу. Потом уже кричат, что верхом на лошади навстречу ему поехали. Сестра моя прибежала из соседней деревни (у нее муж живой вернулся), начала командовать, что приготовить, кому что принести, кому вымыть-вычистить. К вечеру около избы весь народ собрался: ничего подобного во всей округе не было — чтобы пропавший без вести живым домой возвращался! Мальчишки толпой по дороге к лесу убежали. И вот уже кричат: едут, едут!

А вот что потом было — и не рассказать. Все смешалось, ничего не помню. Только увидела: худой-то он какой! И дети тоже сторонятся: младшая его и не помнит, средней три было, а тут уже 9, батьку забыла, сын только радовался что было силы. За столы сели. Послушали его, что и как. Он в плен попал в сентябре 1941 года. В трех лагерях сидел. Чуть не умер: «Только и выжил, что думал, как домой вернусь под эти вот березы».

Бабы потом полгода мне говорили: «Ну Настасья, и счастье тебе привалило!» Счастье, конечно, но только он весь больной пришел, пятнадцати годов не прожил. И дети не выживали, троих ведь еще после войны родила, но все умерли. Вот он, плен-то каков!

10 минут войны
Николай Егорович Евдокимов, деревня Любимовка Фатежского района Курской области

Нас, детей, в семье было четверо. Я самый младший, 1937 года рождения. Война началась — мне 4 года исполнилось. Остальные братья и сестры все через три года: 7 лет, 10 лет и 13 старшему.

Отца призвали в конце лета 1941 года. Полдеревни мужиков увезли в районный центр, в Фатеж. Там выдали обмундирование, винтовку — и на фронт. А фронт уже к нашим краям приближался. Вот всех вояк построили, развернули — и обратно в Любимовку. Уже пешком. Пришли они с утра в деревню, и дали им полчаса навестить родных. Разбежались по избам. И папка к нам явился. Я сам-то ведь почти ничего не помню. Меня он подхватил и на колени к себе посадил. А я, малец, с голым задом бегал. Сижу и чувствую, как шинель папкина колет мне задницу, и я ерзаю на его коленях. Пилотку на голове запомнил, звездочка красивая на ней. И винтовку в углу — нельзя трогать.

Обнял нас всех батька и побежал из избы, прихватив винтовку. Совсем немного времени прошло, как говорили. И все услышали, как на западе, за лесом, заухало-загремело что-то. Люди удивлялись: бой какой? Но почему так близко? А потом все стихло. Нашлись смельчаки, которые побежали на эти звуки, решили узнать, что же там происходит. Увидели страшное. Немецкие танки прорвали линию фронта и колонной двинулись по дороге. Навстречу им и шла колонна наших призывников. Ударили танки из пушек. Все начали разбегаться кто куда: по полю, по кустам. А танки давили их гусеницами…

«Все любимовские мужики — покойники! Забирайте, хороните, кто может!» — закричали по деревне. Мать побежала к дедушке, папиному отцу. Запрягли они лошадь и поехали «на поле боя». Мать потом как начинала об этом рассказывать — лицом белела. Все истерзанные, окровавленные, где руки лежат, где ноги. Дедушка пошел разыскивать хоть что-нибудь от сына, а у матери как будто ноги отнялись — двинуться не может. Что там они нашли? Сказали, что руки его, нога в сапоге. Еще что лежало ближе, подняли и положили в телегу. Так и приехали домой. Дед лошадь увел распрягать, а мамка лежит в телеге и воет страшным голосом. Да не одна она выла — у каждой избы женщина кричала. Дед обратно не идет, мамка не встает. Вот старший из нас и решил, что надо делать: мамку поднять и в дом перевести, останки папкины в ящик сложить и на крыльцо положить. На следующий день похоронили, успели до немцев. А потом они деревню заняли. Мы жили в землянке. Как жили? Об этом лучше и не спрашивать…

«Скоро получишь весточку!»
Александр Тимофеевич Ерохин, станция Томала Саратовской области

Отец мой был путевым обходчиком на станции. Жила наша семья — мама, папа и двое сыновей — в небольшом домике возле самой железной дороги. Война началась, отец ушел на фронт, вместо него путевым обходчиком стала работать мама. Я 1935 года рождения, брат моложе меня на два года. Мама уйдет на линию — я за все отвечаю: и за брата, и за хозяйство.

Отец воевал, сначала письма писал, и год, и другой получали. А потом — как отрезало: ни письма, ни весточки и месяц, и другой, и третий. Мать, ясно дело, переживает: и похоронки нет, и писем нет. А в деревне одной — километров 17 до нее было — жила старуха ясновидящая. Она судьбу человека наперед видела. Рассказали об этом матери, она и засобиралась: поеду, узнаю про мужа. Дорога лесом, а в лесу стаи волков голодных — все об этом говорили. «Ружье с собой возьму», — отмахивалась мама.

Лошадь выпросила с санями, сена положила, рогожу какую-то сверху кинула — и нас с братом под нее. Вот и отправились мы. Лес начался, лошадь бежит со всех ног, верно, волков чует. Мама мне вожжи сунула в руки, а сама ружье взяла, повернулась и выстрелила раз и другой. Лошадь еще быстрее понеслась. Так и доехали мы до этой деревни, до старухи ясновидящей.

Привязала мама лошадь, и пошли мы в избу. Нас усадили на лавку у двери, а мама с этой старухой в комнате стали разговаривать. Прошло какое-то время, мама вышла, и я вижу, что она сияет. Старуха выслушала ее и сразу сказала: «Жив твой муж. Не пишет — пока не может. Но скоро получишь от него весточку. Поезжай домой, все хорошо будет!» Обратно ехали — уже ни о каких волках не думали. Мама даже песни пела, такая была радостная.

И что же? Месяца не прошло, и мы — вы только подумайте! — письмо от папы получили. Он уже давно лежал в госпитале. У него было тяжелое ранение обеих ног. Одну ногу отняли сразу, грозились и другую отнять. Поэтому он и не писал — боялся калекой безногим остаться и к нам таким явиться. Но вот теперь нога пошла на поправку, отрезать ее не будут, поэтому он и решился написать. Мама читала, плакала и все повторяла: «Ну и дурак! Вот дурак какой!»

Самое главное, что и в госпитале-то он лежал недалеко, тоже в Саратовской области. Мама сразу же решила ехать к нему. Через несколько дней удалось сесть в проходящий поезд. Она пробыла у отца два дня. А вот обратно ехать пришлось на подножке вагона. Но мама была счастлива: побывала у мужа, его скоро выпишут! Подумаешь, ходить будет на протезе — они переживут, вытерпят, и все будет как прежде. Она даже песни пела. А проезжая мимо станции, снимала платок и размахивала им — столько было в ней радости.

Приехала, добралась до своей избушки, а на следующий день слегла с высокой температурой. У нее началось воспаление легких: простудилась на ветру, когда висела на подножке вагона. Долго она болела, не хотела умирать. Отец приехал из госпиталя на костылях, а жену хоронить надо! Вот горе так горе. Отец сильно переживал, плакал в голос, волосы на себе рвал… Перед смертью мама наказала ему жениться на ее младшей сестре — у той мужа убили, одна с детьми осталась. Вот так радость сменилась горем. Похоронили маму, папа погоревал, но жить-то надо. Он сделал предложение сестре своей жены. Сошлись они, но прожили недолго: не сроднились душами. Так отец и поднимал сыновей один. Вот такая наша военная история.

Подготовила Екатерина Никанорова