«Мы с сестрой жадно ели промокший хлеб»

Людмила Николаевна принесла в редакцию тоненькую школьную тетрадь. В ней — воспоминания о маме. И воспоминания мамы, в том числе о переселении перед войной из зоны затопления Рыбинского водохранилища, о войне. Приводим рассказ почти без изменений.

Зона затопления
Моя мама, Вера Алексеева, была первым ребенком в семье. Родилась она в 1908 году в Санкт-Петербурге. Тяжело пережила революцию и смерть отца, моего дедушки. Бабушка осталась с четырьмя детьми. Переехала жить к дальним родственникам в деревню Луковец Череповецкого уезда, тогда это была Ленинградская область.

Я родилась в 1937 году, у мамы уже было двое детей: дочь Дина и сын Валя. Луковец — большая деревня, где был свой родильный дом. Деревня стояла на возвышении, вокруг — богатые деревни, над ними возвышались купола храмов, звучал колокольный звон. Красоту тех мест, говаривала мама, не описать, и добавляла: «Как хочется вернуться в эти места». Мама умерла, когда ей было 89 лет. Она все время вспоминала тот благодатный край, который стал впоследствии зоной затопления — на Шексне решили создать рукотворное море. Это стало большим горем для Череповца и его окрестностей.

Началась массовая вырубка векового леса. Трудились заключенные, росло число бараков для них. Народ плакал, так как всем грозило переселение. Это очень больная тема из истории нашего города перед войной.

Родители были на хорошем счету на лесопильном заводе Луковца. Им предложили переезд в Невскую Дубровку. Наняли плотников, перевезли дом и стройматериалы, пчел, коз, кур. Добротный дом поставили быстро среди сосен, у воды. Бабушка нянчилась со мной. Брат и сестра учились в школе. Отец работал ревизором, мама управлялась с постройкой дома. В этом она знала толк. А потом пошла работать на дубровскую лесобиржу.

И началась война
Маму уволили ввиду эвакуации, отца уже не было в живых. Дубровку бомбили. В конце октября нас посадили на баржу со скарбом и повезли в сторону Ладожского озера. Мне шел пятый год, сестре Дине — одиннадцатый, брату Валентину — девятый. Плыть было страшно, летали немецкие самолеты, бомбили. Баржа стала тонуть, буксир ее подтащил ближе к берегу, случилось это возле местечка Кобона. Люди прыгали в холодную воду, спасались. Мужики-старики спустили доски. Одни держали их концы на барже, другие — стоя в воде. Мама шла по доске, я под мышкой с буханкой хлеба. Это помню как сейчас, хоть и была маленькой. Меня поймал какой-то дедушка, я была сухой, посадил на берегу. Мама прыгнула в воду, стала искать Дину с Валентином. Сестра услышала голос бабушки, которая была внизу баржи. Вода доходила сестре до подбородка. Чей-то дедушка оторвал доски, вытащил нашу бабушку. Она была худенькой в 63 года, промерзла вся, в руках держала икону.

Брата нигде не было. Мама бегала по берегу, кричала. Искала его, как безумная, еще три дня. Но не нашла. Взрывной волной смыло, или убили.

Помню, сидим мы с сестрой на берегу возле промокшего в воде мешка с промокшим же хлебом, точнее сухарями. (Когда готовились к эвакуации, все сушили сухари.) Едим жадно.

Жители Кобоны стали подбирать людей: кого к себе устраивали, кого в церкви — там был оборудован пункт, где кормили, помогали. Нас забрали к себе хорошие люди, устроили на русской печке. Бабушка гладила нас, утешала, читала молитвы. Маму переодели во все сухое. Дали ей высокие сапоги. Она искала в озере сына, надеялась…

Через три дня хозяин усадил нас в телегу и повез к железной дороге, которая была разбита, но в определенном месте поезда приходили за людьми. Мы приехали в Череповец, где жила бабушкина дочь. Жила в комнате на Пролетарской улице с тремя детьми. Мужа ее убили в самом начале войны.

Восемь человек в небольшой комнате, начались конфликты детей. Бабушке уступили сундук, ребятня на полу. Наступили холода. Бабушку оставили нянчиться с годовалой Танюшкой, а нас поселили дальние родственники в шестиметровую комнатку: кровать, столик и две табуретки. Мама в 33 года поседела. Устроилась санитаркой в госпиталь в медицинском училище, домой почти не приходила. Начальник был хороший человек, понимал, что мама работала на самом трудном участке: принимала с поезда раненых и мертвых. Мыла, одевала, если нужно — провожала в последний путь.

Я запомнила фамилию врача
Я запомнила фамилию ленинградского врача, начальника госпиталя, эту фамилию мама повторяла, когда молилась, — Брисман. «Девочки Кузнецовой придут — накормить, дать еды с собой, — говорила Брисман. — Это приказ». Сестра стала учиться в 3-й школе на Социалке, а меня потом устроили в 1-й детский сад на ул. Ленина рядом со школой. Вечером мы приходили в госпиталь проведать маму, нас кормили в укромном местечке, раненые встречали тепло, приглашали в палаты, где мы читали стихи, пели. Я знала бабушкины грустные песни «Уродилася я», «Позабыт, позаброшен», «Степь да степь кругом». И вот Римма Николаевна Иваницкая, которая работала в госпитале физинструктором, занималась реабилитацией раненых, говорит: «Что же ты, деточка, больным солдатам такие плаксивые песни поешь? Ты хлопни в ладошки, ручку вверх подними, покружись», — и научила меня петь «Во поле береза стояла», «На горе-то калина», пританцовывать, подарила красивый платочек в руку.

Позже, в мирное время, Римма Николаевна, окончившая институт Лесгафта, стала моей учительницей по физкультуре, тренером по гимнастике (у меня второй спортивный разряд был), а в Доме пионеров разучивала танцы к спектаклям, например, когда ставили оперу «Снегурочка» Римского-Корсакова, — песню и пляску «Собирались птицы».

Сестра выучила со мной песню из довоенного фильма: «Идет состав за составом, за годом катится год, на 42-м разъезде лесном старик седой живет» (он совершил подвиг, не дав врагу разрушить железнодорожный путь). Песня патриотическая, пели мы, держась за руки, дружно, с оттенками. Получив от раненых кусочки сахара в подарок, шли по темному вечернему городу, дома ложились в обнимку на кровать, согревая друг друга. Если я вдруг прихварывала, сестра из садика приносила в колобашках обед, нам хватало на двоих.

В 1944 году я поступила в 1-й класс во вторую школу, двухэтажную, деревянную, возле музея на ул. Луначарского. Нас в школе подкармливали, давали овощное рагу с кусочками хлеба, тушеную капусту. Помню свою первую учительницу Капитолину Григорьевну Визенько, очень добрую, ласковую, она нас приглашала к себе домой, угощала вкуснейшей пшенной кашей с тыквой. С тех пор я запомнила, что тыквы хранятся красивыми круглый год, они лежали на полу в большой комнате. Вокруг деревянных домов в городе были небольшие огороды, на ровных грядках росли репа, брюква, свекла белая и красная, турнепс, капуста. Семена выращивали свои. Вспоминается вкус «вяленки» и дуранды из всяких семечек. Летом ходили промышлять в лес, собираясь стайками, обязательно пересчитав друг друга.

Окончив 7-й класс, сестра поступила в молочный техникум в Волосово, потом по направлению уехала работать в Сталинград. Маме дали жилье, комнату-кухню с большой русской печкой
на первом этаже в доме на ул. Социалистической. Я поступила в 5-й класс 1-й средней школы. Мы забрали бабушку, она всегда ждала меня после школы, теперь я пела ей новые песни, война кончилась. Мы опять грелись на печке и вспоминали военную Кобону…

Детей в округе было много, но жили мы дружно. Катались на санках, лыжах; рядом стадион «Строитель» — футбол, коньки, теннис; две реки, Ягорба и Шексна, — купались до посинения. Дом пионеров стал для нас вторым родным домом: разные кружки, походы — любимый уголок для души. Милая, добрая Ангелина Анатольевна Алексеева, директор Дома пионеров, еще была и нашей учительницей по рисованию и черчению. Родители были спокойны за нас.

Во дворе нашего дома был огромный двухэтажный сарай, внизу дрова у всех жильцов в поленницах, а наверху нам разрешили оборудовать тимуровский штаб с настоящей телефонной связью, только командиром был не Тимур, а Коля Витушкин, у него были золотые руки и строгая мама. И ребятню он держал в строгости, любил Ангелину Анатольевну, значит, все делал по совести, мы его слушались, приказы выполняли беспрекословно. Тимуровцы помогали семьям, в которых погибли отцы, копали и пололи грядки, заготавливали дрова (много топляков прибивало к берегу); кварталы были в нашей округе самыми чистыми: снег разгребали вовремя, подметали чисто, жгли мусор. Играли в лапту и казаки-разбойники, ходили на танцы в Дом пионеров, где Антольна (так дети называли Ангелину Анатольевну Алексееву) играла вальс, падеграс, падекатр, краковяк. Особенно готовились к художественным олимпиадам в весенние каникулы, участвовали все школы города. Связь с домом детства — Дворцом детского и юношеского творчества имени А.А. Алексеевой — продолжается до сих пор, правда, теперь два раза в год встречаемся с друзьями: 23 декабря на елке поколений в день ангела Ангелины Анатольевны и в день ее памяти — 31 марта. Родилась она 28 ноября 1899 года (в 2019 году ей исполнилось бы 120 лет).

Хочу привести строчки из стихов: «Незабываемой страницей остались в памяти у нас войной измученные лица и жгучий гнев солдатских глаз. Спроси у тех, кто жить остался, кто на блокадном жил пайке: на чем же дух у них держался и был не раз на волоске?»

Мы помним наше военное детство, помним, как все время хотелось есть, помним трудности, неустроенность, материнские слезы. Но поколение наше счастливое, высоконравственное, состоявшееся в профессии. В школьном выпуске 1954 года в первой школе было шесть десятых классов — и никто не был судим, не совершал аморальных поступков, мы верны школьной и институтской дружбе, благодарны своим учителям, дорожим семейным спокойствием.

Людмила Богатырева