10 мая 2011

От Камчатки до Амура

Корреспондент «Речи» побывал в заброшенном леспромхозе на границе Вологодской и Ярославской областей и попытался узнать, откуда здесь взялись поселки Камчатка, Амур и Сахалин

В некогда передовой Ермаковский леспромхоз, в рабочих поселках которого в советское время жили сотни людей, теперь ведет едва заметная дорога, начинающаяся рядом с ярославским поселком Зубарево на трассе Череповец — Сергиев Посад. Встретить здесь людей сложно, а вот лосей, кабанов, бобров и прочей живности в избытке. Говорят, бегают даже стаи волков в составе до 15 особей. В надежде на то, что нам повезет и волки, если оные и попадутся, будут сыты, мы отправились в дорогу.

Не зная броду

Первый на пути нежилой (а других здесь нет) поселок Дор, где мы планировали провести ночь, находится в восьми километрах от трассы. Идти предстояло по насыпи бывшей узкоколейной железной дороги, которую разобрали ориентировочно в 1997 году. Разобрали основательно: не осталось не только рельсов, но даже деревянных шпал. Тем не менее сама насыпь отлично сохранилась, и по ней при желании можно проехать на мотоцикле, по крайней мере, его свежие следы отпечатались на грязи и еще не растаявшем снеге.

На протяжении всего пути то и дело встречаются разрушенные деревянные железнодорожные мосты: всего на насыпи их четыре. По руинам конструкций бесполезно пытаться пройти, но рядом, как правило, есть обходы, ведущие к сужению рек или самодельным переправам из бревен и досок. Впрочем, с рекой Керомой нам не повезло: переправы здесь не оказалось. Попытки соорудить рядом со старым мостом его маленький аналог из трухлявых бревен и найденного на склоне рельса не увенчались успехом. Бревна развалились или потонули, а с таким трудом притащенный рельс не удалось закрепить. Поиски брода также завершились ничем. В итоге приняли решение форсировать реку, сняв сапоги и закатав штаны. Однако в некоторых местах вода вполне могла скрыть человека. Кое-как перелезая по склонившимся над рекой деревьям, получилось миновать опасный участок и спрыгнуть в реку ближе к берегу. На перемещение четырех человек с тяжелыми рюкзаками ушло не меньше часа. Но жалко было не времени, а ног: в холодной воде их быстро свело, а идти предстояло еще несколько километров. Решив, что согреемся в пути, продолжили движение.

Как мы не дошли до Сохоти

К Дору добрались уже к полуночи, освещая дорогу фонарем. Побывав здесь в прошлом году (тогда это была конечная точка нашего маршрута), знали о существовании охотничьего домика. Вернее, это настоящий жилой дом, стоящий у бывшего железнодорожного пути. Раньше здесь постоянно обитали люди. В здании целы стекла, есть печь (топить ее мы, правда, не рискнули), стол и — самое главное — два покрытых соломой лежака. Положив на них спальные мешки, мы устроили отличные кровати, где и провели ночь.

С утра пришло время осмотреть поселок, растянувшийся примерно на сотню метров вдоль насыпи. Сохранилось около десятка домов с хозпостройками, колодцами, покосившимися электрическими столбами. Еще один из домов также облюбовали охотники. Здесь обустроен рукомойник, стоит скрипящая кровать на пружинах с матрацем, на столе — обгоревшая керосиновая лампа. Удивительной находкой стали несколько выпусков газеты «Речь» за 2001 год, которые лежали рядом с лампой наряду с журналами «Наука и религия» и «Охота и рыболовство». Бегло прочитав первую полосу, мы покинули дом, оставили по левую руку небольшое озеро, взглянули на остатки подстанции по правую, после чего Дор оказался позади.

Насыпь постепенно стала совсем плоха в смысле количества снега. На 1 мая, когда в городах все уже растаяло, здесь еще лежали сугробы. Три-четыре километра мы переваливались по снежным колеям, облегчая шаг срубленными в Доре посохами. Вскоре вышли к развилке, полной следов жизнедеятельности лосей, и еще одному, на этот раз последнему, мосту. С переправой здесь повезло больше: при помощи пары досок получилось на удивление быстро восстановить небольшой пешеходный мостик, видимо, разрушенный весенними водами. Спрятав рюкзаки в перелеске, решили предпринять отчаянный шаг и налегке, с небольшим запасом воды и еды, пройти десять километров до поселка Сохоть — самого дальнего населенного пункта леспромхоза, где кончалась бывшая 68-километровая узкоколейная дорога. Но лес быстро остановил нас: количество снега на насыпи вскоре стало таким, что впору ехать на лыжах. Поняв, что дело это бесполезное и до заката к вещам не вернуться, отказались от авантюрной затеи, нашли место для стоянки и сели перекусить.

К слову, недалеко от последнего моста спрятан тайник геокешеров (геокешинг — игра на местности, которая заключается в создании тайников и их поиске с помощью GPS-навигатора по координатам, опубликованным в Интернете), который мы посетили и положили в него карту этой местности от 1971 года, полученную в Череповце от когда-то работавших тут лесников. На ней нами от руки обозначено предполагаемое местонахождение почти легендарного поселка Сахалин, где якобы жили заключенные, которых привозили сюда на лесозаготовки.

Люди в мертвом поселке

Следуя плану, дальше отправились в мертвый поселок Камчатка (правда или нет, но говорят, что «дальневосточные» названия населенным пунктам дали именно заключенные, строившие в 1946 году «железку»). Это еще пять километров — теперь не строго на север, а западнее. Насыпи здесь уже нет, но есть лесная дорога, то есть полная грязи и воды колея, с которой нужно постоянно сворачивать, чтобы обойти огромные лужи. Путь постоянно перерезают лесные ручейки и ручьи, по обочинам грозят упасть подгрызенные бобрами деревья. Бобров тут вообще очень много, и рухнувшие мосты, поговаривают, во многом их заслуга.

Первые дома Камчатки становятся видны после очередного пригорка. Это здания для скота, которые одиноко стоят в полях. На последних ржавеют брошенные косилки и прочее тракторное оборудование. В самой Камчатке произошла неожиданная встреча: в одном из уцелевших домов обосновались семь охотников из Пошехонья. Один из них — мужчина в возрасте — оказался местным жителем, который изредка приезжает в свой дом с родственниками, чтобы переночевать во время охоты. «Уж лет десять как все развалилось. Никто тут не живет, только я приезжаю, да вон в соседний дом ездят, но все реже и реже, — взгрустнул пошехонец. — Раньше тут все распахано было, много было домов. В Сохоти (ударение охотник сделал на последний слог — авт.) было сто домов, собор стоял, а сейчас ничего там нет. Конечно, вы туда не дойдете. До Троицы нечего и соваться». Мужики посоветовали заночевать в большом доме на краю деревни, где иногда останавливается егерь. «Там вроде даже свет есть», — удивили нас они.

Дом фронтовика

Пока шли до дома, оценили масштаб деревни. Камчатка очень неплохо сохранилась, угадываются бывшие улицы, теперь залитые водой. Вдоль них расположились деревянные дома в разной степени разрухи: где-то обвалилась крыша, где-то покосилась пристройка, от других остался лишь сруб без окон и дверей. «Наш» дом оказался весьма приличным. Внутри мы обнаружили несколько кроватей с огромным портретом Ленина над одной из них, столы, четыре крепких стула, уборную в подсобке и — на самом деле — свет. Провода от дома, как выяснилось, кинуты напрямую на опору электрической линии, что обеспечивает током пару тусклых лампочек.

На свой страх и риск затопили щелястую печь, попутно осмотревшись в комнатах. Здесь, судя по всему, никто ничего не трогал со времен хозяев. Множество черно-белых фотокарточек, остановившиеся на времени 11.15 часы с маятником, запылившиеся счеты, кое-какая одежда. По найденным в ящике шкафа документам мы определили владельца дома. Это ветеран войны Владимир Иванович Березин, родившийся в 1925 году. На Камчатке (говорят именно «на», а не «в», хотя имеется в виду поселок) он работал начальником участка колхоза им. Чапаева, держал овец и коров. Владимир Иванович в 1944 году был тяжело ранен в ногу в боях на Ленинградском фронте, после чего мучился с ногой всю жизнь, о чем свидетельствовал обнаруженный при входе в дом костыль. Нашли мы и телеграмму, направленную в ЦК КПСС секретарем партийной организации колхоза им. Чапаева Николаем Михайловичем Смирновым в начале 1960-х. В ней содержалась просьба «оказать практическую помощь тов. Березину в ликвидации у него старых ран, нанесенных войной», так как «на месте врачи помощи не оказывают, видимо, нужно вмешательство врачей центра». Ответ на послание гласит, что «больной Березин вызван на стационарное лечение в госпиталь». Больше ничего конкретного из документов узнать не удалось.

Печь, покоптив пару часов, растопилась удачно: угар ушел, а стены нагрелись. Набрав воды в местной речушке и расстелив постель под наблюдением Ильича со стенки, мы сели ужинать в почти домашней обстановке. Один из охотников, возвращаясь с добычей, заглянул поинтересоваться, как мы устроились. Беседуя, мы решили поменять планы и не идти следующим днем еще 15 километров в поселок Амур (то ли жилой, то ли нет) и затем к трассе. Ведь по небу уже ходили тучи, а усталость давала о себе знать. Охотники согласились утром взять нас с собой и посадить в кузов грузовика, который они оставили за километр до Камчатки.

На чем охотники лес покоряют

В условленное время погода совсем испортилась, и к машине мы вышли изрядно вымокшие. Грузовик ЗИЛ-131 мужики долго грели, потом залили огромную канистру топлива, посовещались, решили «добавить еще двадцаточку» и ухнули в бак канистру поменьше. Каким образом тяжелая махина умудрялась форсировать реки и колеи, для нас остается загадкой. Идя на Камчатку, мы думали, что эти дороги заброшены и проехать по ним в принципе невозможно. Но ЗИЛ, натужно ревя, хрустя задним мостом, обдавая паром и подкидывая пассажиров в кузове, брал колею за колеей, с треском ломал колесами стволы упавших деревьев и вдавливал в землю пни. Отгибаемые кабиной ветки то и дело норовили хлестнуть по лицу, и приходилось быстро пригибаться ниже борта кузова, чтобы избежать травм. Но на некоторых участках садился даже этот грузовик. Помогали лебедка и какое-то невероятное количество приспособлений для крепления ее конца к деревьям: пошехонцы то и дело извлекали из кузова тросы различной толщины, цепи с какими-то зацепами, «звездочки» для фиксации к нескольким точкам сразу и так далее. Вытаскивая машину, охотники не то что не матерились, а почти не разговаривали друг с другом. Кажется, каждый из них точно знал, что куда цеплять, что, кому и когда подать.

Вся дорога заняла около часа, что нас несказанно обрадовало, так как путь пешком растянулся бы на целый день. На трассу грузовик вышел в районе поселков Старопетровское и Федорково. Череповецкие дачники подсказали, что в Федоркове есть магазин, куда мы и отправились за водой в ожидании выехавшей за нами машины.

Конечно, жаль, что не дошли до Сохоти, не побывали на Амуре и в самом Ермакове, где, возможно, еще есть люди, помнящие историю этой местности. С другой стороны, на то он и «Дальний Восток»: за три дня не обойдешь.

Пенсионерка Мария Соболева, которая сейчас живет в Череповце, в советское время около 15 лет отработала в Ермаковском леспромхозе и помнит его прежние масштабы:

— Это был большой, грандиозный, но захолустный леспромхоз. Такое ощущение у меня осталось. Сама я жила в Ермакове, где был дом моей матери, а работала в леспромхозе с 1960 года. На заготовках помимо местных тогда работали вербованные люди, по-моему, из Саратовской области. Также привлекали в свое время военнопленных. В Зубареве была контора Октябрьского леспромхоза, там бараки оставались и брусчатые дома. Крупный поселок был. Чуть ниже был населенный пункт Тышные — нижний склад узкоколейной железной дороги, с которого лес забирали баржи. В Сохоти раньше, давным-давно, стоял деревянный мужской монастырь. Я его уже не застала, знаю только по рассказам. Сама лесная работа была очень тяжела физически. Уйдешь утром и целый день на комарах, на холоде. Я стала все выполнять постепенно с «закрытыми глазами», но все равно было тяжело. Еще помимо основной работы нужно было в колхозе что-то делать. В наше время в этих местах рос девственный высокосортный лес. Это сейчас все лиственные породы везут. Насколько я знаю, там продолжаются заготовки, но уже частными предприятиями.

Андрей Ненастьев